Что такое время? Отвечает философ времени Джакомо Андреолетти

Как живет русское село, зачем ему программисты и почему не надо «поднимать его с колен»

«Сюда я больше не ездок! <...> Карету мне, карету!» — крикнул Чацкий в лицо ошарашенным москвичам в комедии Грибоедова и умчался прочь из Белокаменной. Все мы иногда немного Чацкий — испытываем острое желание бросить всё и уехать куда подальше. «Нож» поговорил с теми, кто не стал противостоять этому соблазну, и разобрался, почему важно поддерживать связь между городом и деревней.

Из города в село

В Петербурге у Нади Артес была престижная должность руководителя отдела маркетинга в строительном холдинге, модные друзья, тусовки и квартира с мансардой, выходящей на Дворцовую площадь. Сейчас из окон ее избы — деревянных и с вышитыми занавесками — открывается вид на просторы Владимирской области.

Решение Нади отказаться от устроенной городской жизни и отправиться в полудикую неизвестность стало неожиданностью для ее близких. Друзья говорили, что она «отъехала» после аварии, в которой чудом не погибла, и потеряла себя. Это происшествие, действительно, заставило Надю посмотреть на свою жизнь с другой стороны.

Она бросила работу, начала ездить по стране, провела неделю в безлюдном селе в Вологодской области. Родители, сами в прошлом деревенские жители, тоже не понимали дочь: «Мы оттуда еле выбрались, а ты возвращаешься».

Маршрут село — город односторонний, вектор этого движения почти никогда не меняется. Мегаполисы растут, деревни пустеют, и связь между ними постепенно утрачивается. А вместе с ней исчезает и культура большой страны, которая весело и задорно празднует День народного единства, толком даже не зная, единства кого и с кем. Как в этих условиях начать изучать Россию, что нужно и чего не следует делать, чтобы правильно помогать селам, и почему важно нащупать точку равновесия между модернизацией и аутентичностью?

Помогать там, где больно и некрасиво

То, что на первый взгляд кажется блажью, экзотикой и не поддается объяснению, на деле оказывается четкой и верной жизненной установкой: помогать там, где больно и некрасиво.

Так родилась и идея общественной уборки, которую Надя устроила еще до переезда.

Я начала выбираться в Ленобласть и за ее пределы и увидела, что там всё погибает. Мы с друзьями были в селе Пеники и наткнулись на огромную свалку мусора. Я подумала: «А что, если попробовать ее убрать?» Все иронизировали: «У тебя не получится, это нереально, мы же в России». Да я каждый день слышу, что мы в России! И что?

Примерно по такой схеме общество и диктует вызовы. У меня был большой опыт управленческой деятельности, и я понимала, что главное в подобных инициативах — понять интересы бизнеса и суметь его привлечь. Я связалась с брендами и всевозможными лидерами мнений. Знакомые из известного питерского ресторана согласились организовать обед для участников уборки. Когда затея уже получила огласку, ко мне обратилась администрация села: конечно, они тоже хотели быть причастными. Пригласили на совещание, пообещали помогать и дали технику.

Уборка заняла весь день. Я просто скажу, что это было тяжело.

Кто-то поднимал с земли банку йогурта 2008 года, смотрел на нее и приходил в ужас от того, что за 10 лет с ней ничего не случилось. Кого-то тошнило. Те, кто были со мной там, сказали потом, что больше никогда не смогут пользоваться пластиком. После уборки мы все почему-то молчали.

Я боялась, что никто не согласится больше на что-либо подобное. Но уже с утра меня завалили вопросами, когда будет следующая уборка. Я ответила, что это не главная моя цель. Я хотела вдохновить, дать новый паттерн действий и понимание, что каждый из нас может инициировать любые проекты и обязательно найдутся бренды, которые поддержат. Потому что я тоже когда-то думала, что в России вообще ничего невозможно сделать. Вот готовый сценарий, берите и пользуйтесь.

Туртино нашло Надю само. Она оказалась в архитектурном бюро, которое занималось проектом развития села. Тогда же Надя познакомилась с Вадимом Дымовым (тот самый, что делает колбаски) и заразилась его идеей восстановления молочного производства в регионе, взяв на себя разработку туристических проектов и инфраструктуры для местных.

И чем больше Надя ездила вдоль разноцветных, строго расчерченных полей Владимирской области от Суздаля к Туртину, тем лучше понимала, что совсем не хочет в город. Однажды она просто осталась в селе, чтобы посвящать его заботам всё время.

И хотя Надя говорит, что приняла решение «одним рывком», пока голова не успела включиться, сельская жизнь не стала для нее чем-то кардинально новым: все поколения ее семьи, которые она помнит, были из деревни. Да и в принципе сложно обескуражить человека, принимавшего в детстве роды у коровы.

Зачем селу программисты

Жители Туртина, правда, охотнее доверили Наде собственную жизнь, чем своих буренок, хотя поначалу с подозрением отнеслись к такому энтузиазму. Сейчас ее главная цель — создать привлекательную инфраструктуру для приезжающих специалистов и туристов. Поднимающееся молочное производство не только обеспечило Туртину рабочие места и приток населения, но и вернуло веру в людей за пределами села в то, что и они могут быть неравнодушными.

Я начала общаться с местными и заметила: многие сельские живут с чувством полной обреченности. Они не верят, что городские могут им помочь и на что-то повлиять. Это уныние под лозунгом «всё равно ничего не получится». Жители потеряли связь с внешним миром и убеждены, что ему до них нет никакого дела. Особенно тяжело переубедить пожилых людей.

Я предлагала им устроить маркет с фермерской продукцией. Придумала красивую концепцию и графику, обратилась к силам диджитал. А они мне устало говорят: «Да кому нужна наша картошка? Вон целый подвал лежит».

Поначалу я не могла к этому привыкнуть, потому что в Петербурге у меня было совершенно другое окружение: все на подъеме, шумные и инициативные. Но часто дальше шума и обещаний «давайте соберемся как-нибудь и начнем над этим работать» дело не шло. Люди любят поговорить и просто насладиться предвкушением результата.

В деревне всё наоборот. Первая стадия — недоверие и отстранение. Здесь можно сдаться, но, если сельские видят, что ты всё еще ходишь и чего-то от них хочешь, они начинают присматриваться. На третьей стадии наконец появляется интерес: «Так и чего ты там все-таки придумал?» Ты говоришь: «Смотрите, вот мой план, вон те ребята уже согласились — давайте и вы тоже?»

И если местные соглашаются, они реально делают. Сельский человек всегда выполнит обещанное, и ему не нужны никакие бумаги.

У бизнеса в селе есть свои особенности. Проекты могут обсуждаться и в бане, и за рюмкой водки. Монастыри, морозы, тулупы — русская душа здесь обязательно в какой-то момент поднимается за хреновухой. Но мы, конечно, не пьем целыми сутками. Не больше городских уж точно! У нас много дел.

Рабочий день в селе в летнее время равен световому — то есть с пяти утра до двенадцати ночи. Здесь нет понятия «выходные» — только если идут дожди. Даже обед привозят в поле.

Если что-то пойдет не так с кормом или даст сбой техника, это скажется на удоях и продукции, которая в итоге попадает на прилавки.

Так что молоко — это не только «подоить корову». Оно начинается с полей. Вот почему у нас строгие требования к сотрудникам, но и зарплата выше среднерыночной. Например, доярка может иметь стабильный доход в районе 30 тысяч, а механизатор — 60 и больше. Нам важно привлекать сюда молодых специалистов, поэтому мы работаем над развитием инфраструктуры для них. Откликов много, и я всерьез задумалась о том, чтобы реализовать в селе волонтерскую программу для всех, кто захочет получить знания агронома, — ведь в современном пространстве их взять больше негде, а учебники в библиотеках давно устарели.

Городские всегда удивляются, когда узнают, что селу нужны даже программисты. Мы планируем запуск современного молочного комплекса, и нам на фермы требуются IT-кадры. Так что крестьянин, бегающий по полю с плугом и мотыгой, — это стереотип, не имеющий ничего общего с реальностью.

Наши сотрудники получают достойную зарплату, потому что несут большую ответственность за процессы. Хотя был забавный случай. Одна доярка пила две недели — заставили писать объяснительную, в которой она так и заявила: «Не пришла, потому что пила». А я сижу и вспоминаю, как несколько дней назад была на вечеринке, выпила четыре бокала игристого и друзья собирались вызывать мне скорую.

Сельские люди физически сильнее и выносливее нас в разы и действительно пышут здоровьем. Они не сидят на месте по восемь часов, питаются натуральными продуктами, а не пластиковыми помидорами из супермаркетов. Я раньше не задумывалась, почему в Суздале такие ровные поля. Это не природа их «сгладила», а люди сотни лет возделывали землю, следили, чтобы она не зарастала и каждый сантиметр давал урожай.

Культуре возделывания сельские и обязаны своим здоровьем. У них огромная связь с землей, они ей благодарны. Поэтому в деревнях такой культ хлеба и мяса.

Это сильные и энергичные люди. Как-то в Туртино приезжали мои друзья, помогали с вещами. Один из них нес какую-то коробочку, а мимо шел сельский мужик с десятью. Остановился, посмотрел обеспокоенно и спросил: «Ты чего, захворал, что ли?»

Сейчас в Туртине зимний отпуск. Но летом, во время сбора урожая, в селе бывают пробки, жизнь бурлит, в столовой снова становится шумно. Надя уверена: это заслуга и социальная миссия бизнеса, обеспечившего селу зарплаты, которых здесь не было десятилетиями.

Местным с их завидным здоровьем легко дается физический труд, работают они много и, кажется, лучше городских знают, как жить селу. Но им нужна помощь извне, когда речь заходит об управлении процессами.

Главным источником информации в Туртине до приезда Нади были объявления в газете. Она переформатировала службу строительства и попробовала научить всех пользоваться электронными ресурсами и почтой.

«Помогать селу — обязанность бизнеса и государства. Устоявшееся мнение, что диалог с властью невозможен, — это стереотип. Я общалась со многими местными чиновниками — очень адекватными людьми. Просто у государства, как игрока, свой интерес, и его надо понимать.

Например, школы в Туртине нуждаются в восстановлении. Но сперва население должно вырасти минимум до тысячи человек, что логично: любое образовательное учреждение — это затраты на обслуживание и ответственность, оно не может стоять пустым.

Но когда ярые активисты приезжают в село и видят нерабочую школу, сразу заводят разговоры: „Государство опять наворовало, а делать ничего не хочет“. Эти процессы гораздо сложнее, громких фраз и голого энтузиазма здесь мало.

Потому наша задача не сетовать на власть, а перевезти сюда новых людей и увеличить население. А для этого нужно жилье и инфраструктура, чем мы сейчас и занимаемся: строим и переселяем семьями.

Правда, всё осложняется тем, что у Суздаля и Владимирской области в целом большой дефицит бюджета».

Помощь казенная

Бюджет Владимирской области 2018 года был принят с дефицитом в 1,9 млрд рублей (или 5 % к собственным доходам региона). По сравнению с «лидером» по этому показателю Мордовией (43 %) — не так уж плохо.

Но упадок российских сел связан не только с финансированием регионов, и одними деньгами его не преодолеть. Современное состояние глубинки — это печальное отражение коренных социальных изменений в стране за последние три столетия ее истории.

Волны урбанизации и дезурбанизации в России сменяли друг друга. Жизнь деревни в советский период, например, сильно зависела от сельскохозяйственных предприятий, которые и сдерживали людей. Тем не менее в 60-е годы жители массово мигрировали в большие города, население старело, а уровень рождаемости не мог компенсировать этих потерь.

Распад СССР ненадолго замедлил процесс урбанизации, обеспечив приток беженцев и мигрантов из бывших союзных республик, но при этом спровоцировал кризис сельского хозяйства и увеличил разрыв в доходах между городом и деревней. В годы, последовавшие за земельной реформой 90-х, производство во многих селах вымирало. Не видя перспектив трудоустройства, молодежь стремилась в города. Модернизация происходила выборочно, и всё заметнее становилась социальная поляризация периферия — центр.

Сегодня в России зарегистрировано более 150 тысяч сельских населенных пунктов — но это только на бумаге. В реальности же около 20 тысяч из них почти заброшены или пустуют, и данные Росстата не всегда отражают объективную картину.

Например, согласно официальной статистике за 2016 год, в деревнях проживало 25,9 % населения России. Но этот показатель основан на сведениях об официальной регистрации по месту жительства, то есть ни студенческая молодежь, ни люди, уезжающие на заработки, при его подсчете не учитывались. Все они прописаны в деревнях, но фактически живут в других населенных пунктах. Тем не менее «статистически» всё выглядит более или менее благополучно, что позволяет государству проводить сдержанную политику в отношении сел.

В общем виде проблема сформулирована давно: современная российская деревня — территория массовой и застойной бедности.

В основном сельские регионы по инерции выживают за счет инфраструктуры, построенной в советские годы, но и она постепенно приходит в негодность.

Такие люди, как Надя, пытаются препятствовать этому процессу и вносят огромный вклад в выживание российской деревни, но без участия властей их помощь остается точечной. Да и сама Надя теперь убеждена: координация с государством очень важна.

Правительство регулярно разрабатывает федеральные целевые программы. Одна из них — «Устойчивое развитие сельских территорий на 2014–2017 годы и на период до 2020 года» — действует прямо сейчас и предполагает создание благоустроенного жилья и инфраструктуры в сельской местности. При запуске она должна была решить главную проблему села — отток молодых семей и демографический кризис. Стоимость этого вызова оказалась внушительной: программа обошлась государству в 300 млрд рублей. Сейчас ее действие подходит к концу, и к лету 2019 года правительство должно разработать новую. Чиновники уже заявляют, что ее опорным пунктом тоже станет сельское хозяйство.

К федеральным программам такого рода есть много вопросов. Во-первых, плановая государственная политика поддержки сел чаще всего однобока. Пытаясь оживлять производство (например, выдавая молодым фермерам удвоенные гранты в связи с программой импортозамещения), государство практически не занимается решением социальных проблем села. Во-вторых, сложно оценить их реальную эффективность.

Ответственные ведомства гордо заявляют, что целевые показатели выполняются и даже перевыполняются. Так говорят и про введенную в 2006-м программу развития агропромышленного комплекса, благодаря которой к 2013 году уровень фактической заработной платы в селе якобы превысил плановую отметку на 20 %.

Но нашлись те, кому подобные заявления показались неправдоподобными, и в 2017 году для проверки официальных данных на практике был организован общественный проект «Гражданский контроль на сельских территориях». Активисты выяснили, что состояние ⅔ дорог регионального значения не соответствует нормам, проблема занятости молодежи остается нерешенной, а смертность продолжает расти.

Очевидно, кризис села, который приобрел системный и перманентный характер, во многом спровоцирован неэффективной аграрной политикой государства. И сказывается он не только на объективных экономических показателях, но и на человеческом потенциале. Деградация сельскохозяйственного труда разрушает и извращает понятие крестьянства, с которым до сих пор ассоциируют себя сельские жители. Когда-то крестьянин был хозяином своей земли — покорной и плодородной. Сегодня он лишился этих владений — поля опустели и одичали.

Если государство должно менять вектор политики в отношении сел, то у бизнеса своя миссия — инвестировать в региональные проекты. Но и у каждого из нас, у общества в целом есть возможность помочь. И для этого не обязательно менять уютную квартиру в новостройке на избу в поле.

Россия, которую мы не знаем

Если вы не Надин подписчик в инстаграме, то почти наверняка о селе Туртине слышите впервые. Большинство из нас видит Россию большим серым пятном на карте с маленькими знакомыми огоньками вроде Москвы, Санкт-Петербурга, Казани или Екатеринбурга. Культура внутреннего туризма развита очень слабо, и мы совершенно не знаем страну, в которой живем.

Правда, в последнее время путешествовать по России становится модно, хотя говорить о появлении тренда в полном смысле слова пока рано. Связано это, прежде всего, с тем же кризисом 2014 года, когда поездки за границу резко подорожали. Всё чаще вглубь России отправляется молодежь, желающая увидеть эту самую «русскость».

Узнавать людей и их истории и транслировать собранные таким образом знания — тоже помощь, которая под силу каждому. С этой идеи начался проект «Заповедник», организованный Катей Кожевиной в 2016 году.

Большую часть жизни я прожила в Омске. Отдаленные регионы России — серая зона, у них нет голоса. А мне хотелось, чтобы появились оттенки, чтобы эти места попали в «виртуальную вечность».

Есть большие истории: о них пишут медиа, там сменяются правители и случаются войны. А есть — другие, и о них тоже нужно рассказывать. Мы не обязательно хотим подтолкнуть человека поехать куда-то — люди всегда ездили. Главный концепт «Заповедника» — это понимание связи человека и места. Можно сказать, мы выстраиваем воронку от высоких фраз из учебников и опускаемся на уровень личной истории.

У нас был спецпроект — поездка в Краснодарский край. Направление мы выбрали не случайно: с этим популярным регионом связано множество специфических стереотипов вроде шашлыков, караоке с Лепсом или лыж на «Розе Хутор».

Мы хотели вывернуть наизнанку представление об этом месте и попытались найти альтернативные точки — в плоскости культуры и повседневной жизни. Важно было показать, что человек и сообщества — такие же достопримечательности, как, например, водопады.

Во всех экспедициях мы ищем себя. Они не только географические, но и мировоззренческие. Мы едем собирать истории и копим их, как драгоценные камни. У человека есть ограниченное количество времени, чтобы успеть испытать как можно больше разных опытов. Иногда за один короткий разговор удается понять и представить, как живут люди. Когда мы отправляемся в экспедицию к казакам или эзотерикам из «Звенящих кедров России», то погружаемся в разные социальные заповедники с их собственной жизнью.

Экспедиции в провинцию начинаются с понимания людей. Нередко, когда речь заходит о таких путешествиях, используется словосочетание «другая Россия», которое создает ощущение какой-то полувоенной конфронтации по схеме «мы и они».

Но это всё та же Россия, и никакого противостояния нет — разве что безразличие и разобщенность.

Разница городского и сельского менталитета

Села, действительно, более закрытые социальные заповедники, чем города, но изолированным миром их назвать нельзя. Во многих домах есть средства связи и спутниковые тарелки, так что смотрят здесь те же новости и программы.

Разница в менталитете обусловлена принципиально другим образом жизни. Сохранившееся и сегодня мышление крестьянина или поденщика выдвигает на первый план проблему выживания. Жизнь в селе предполагает ведение собственного хозяйства, от которого очень зависят местные.

Ассортимент товаров в магазинах невелик, цены зачастую даже выше городских, потому свой урожай остается главным источником пропитания. «Чем кормить себя и семью?» — этот ежедневный вопрос постоянно держит сельского жителя в состоянии нервной заботы.

С другой стороны, деревня — территория уникальных межличностных отношений, с особой, отличной от городской, границей между общественным и приватным. Социальные роли и статусы здесь часто накладываются друг на друга. Директор школы, продавец молока на местном рынке, организатор мероприятий в доме культуры вполне может оказаться одним человеком, да еще и вашим троюродным братом.

В таких малых группах людей, как село, где все знакомы друг с другом, остаются лишь едва различимые границы личного пространства. Поэтому некоторые социологи характеризуют их как «сообщества имен собственных»: обращаются здесь по имени и на ты. Способствует размыванию границ приватности и характерная для советского времени застройка, когда на один дом приходится по две семьи, делящие смежные участки. Высокие непроницаемые заборы, закрытые двери и окна тоже большая редкость.

Возможно, за счет своей сплоченности и закрытости селам и деревням удается сохранять ту русскую культуру, о которой мы уже ничего не помним. Главными пунктами здесь продолжают оставаться столовая и дом культуры.

В Туртине, например, есть свой местный хор, который выступает на сцене ДК и даже соревнуется с коллективами из соседних деревень. В столовой, рассказывает Надя, происходит обсуждение всех важных вопросов, а продолжается оно в общественной бане.

В деревнях мощная банная культура. Я хожу в общественную баню в Суздале. Именно там идут все самые важные обсуждения, это народные сходки, где собираются активисты из Суздаля и ближайших деревень. Они все знают друг друга в лицо: у кого болит нога, кто уехал в больницу, у кого внук родился. Поэтому, как только я зашла, меня сразу оцифровали как неместную. Примерно каждый спросил, кто я, как оказалась в бане и почему такая молодая.

Там свои уникальные темы. Однажды они обсуждали последний поход Суворова: как шел, сколько людей потерял.

В любой бане нужно «поддавать», чтобы шел пар, но здесь это делают фантастическим образом. Человек парится и невзначай, очень привычным жестом стучит по стене, не отвлекаясь от разговора: «Да, Танечка, ты рассказывай, че как? Как дела?»

Это волшебство — кто-то сидит в предбаннике и подбрасывает дрова на стук! Всё основано на абсолютном доверии: человек в парилке всецело поручает себя ответственному лицу за стеной!

Оказалось, что баня — это не просто постройка, чтобы закидывать туда дрова и потеть. Когда открывают дверь и выходит пар, здесь о нем говорят как о человеке: вот пар пришел и ушел. Его обсуждают. И это не абсурд, а культура с ее символами и образами, и люди в них верят.

Почему не надо «поднимать село с колен»

Культура, о которой говорит Надя, стала для нас слишком далекой и непонятной. Уклад города и села во многом не совпадает, потому и их взаимодействие не всегда происходит безболезненно для обеих сторон. Иногда дело усугубляется негативным опытом «вторжения» чужаков. На эту проблему обратила внимание Катя, когда создавала «Заповедник».

Не могу сказать, что однозначно положительно отношусь к тому, что молодые и амбициозные ребята едут «поднимать села с колен».

Выражаясь философским языком, это колониальная практика в чистом виде.

За примерами далеко ходить не надо. После того как Звягинцев снял в поселке Териберка «Левиафана», туда хлынули туристы и журналисты в поисках той самой метафоры власти, которая держит всех в кулаке. Активисты организовали свой проект по спасению Териберки, его спонсором стала дорогая иномарка. Приезжают в поселок красивые ребята с красивыми лощеными бородами на внедорожниках и говорят: «Друзья, сейчас мы будем вас развивать, готовьтесь». А народ там и так уже напряжен от обилия камер.

Забавно, что «власть» в Териберке на тот момент представляла бывшая учительница. И выбрали ее, потому что она одна из немногих кандидатов имела высшее образование.

Поэтому реальная ситуация очень отличалась от той черно-белой метафоры, которую все искали и хотели найти.

У ребят, конечно, были благие намерения, но что-то не срослось. Рассказывали, как местные сидели с бутылками пива и наблюдали за приезжими, которые продавали морских ежей по 600 рублей за штуку.

Мы должны понимать, что люди не всегда хотят, чтобы их развивали и поднимали с колен.

Такие инициативы работают, когда человек приезжает и долго живет, посвящает свою жизнь этому месту, становится частью сообщества. Но во время гостевых визитов ты остаешься гостем.

Наде удалось быстро стать своей в Туртине, несмотря на то что в селах так важна выслуга лет. И поняла она это, когда ей первый раз в столовой дали вафлю после обеда. Обряд разделения еды в русской культуре — знак доверия, о чем мы, кстати, тоже забыли. А если человека зовут за стол и он отказывается, значит ему нельзя доверять.

О том, что Туртино приняло Надю более чем радушно, говорит и количество предложений руки и сердца, которые она успела получить. Их делали представители самых разных слоев сельского общества, от тракториста до строителя канализации, и формулировки всегда были очаровательные: «Вы такая дельная… Давайте потом обсудим дом культуры, а сейчас, может, сходим в столовую?»

Или: «Если честно, я прямо сейчас готов сделать вам предложение, чтобы всё серьезно». Самый деловой жених сказал: «Я готов продолжить общение в неформальном ключе, и, если речь пойдет о предложении, я тоже готов».

Как-то раз я шла по деревне, мимо проезжал трактор. Тракторист остановился, предложил подвезти — и через пять минут уже сделал мне предложение. В городе, чтобы услышать что-то подобное, нужно быть красивым, образованным, поющим и танцующим одновременно. В деревне, как выяснилось, достаточно носить нерваную одежду и иметь две ноги.

Надя шутит: «В селе огромный риск выйти замуж, причем сразу. Если нет дома и ты хочешь жить с комфортом, это самый простой способ переехать в деревню». Правда, Надю сразу предостерегли и посоветовали ничего не рассказывать местным женщинам: непьющих мужчин на селе мало.

Деревенские жители — интересующиеся и опасающиеся одновременно, и они куда больше нас заботятся о своей идентичности. Социолог Артемий Позаненко, специализирующийся на проблемах изолированных сел (то есть отрезанных от связи с ближайшими поселениями), выводит парадоксальную закономерность: их жители осознают преимущества своего положения и зачастую считают, что хорошая дорога им бы навредила, привлекла бы массу ненужных чужаков и разрушила бы их образ жизни. Тем не менее они очень гостеприимны и открыты. Однако полноценным членом сообщества стороннему человеку стать крайне трудно. Ну а к чужакам, желающим без спроса порыбачить или поохотиться в их округе, местные относятся крайне отрицательно.

В таких селах очень развито чувство самодостаточности и защищенности от внешнего мира. Жители не хотят, чтобы «дорожка» к их общему дому стала проторенной, ведь в какой-то момент люди могут туда повалить бесконтрольно. А перспектива превращения села в туристическое место радует далеко не всех.

Говорить о едином паттерне отношения к гостям в российских деревнях всё же нельзя. Это зависит от многих факторов: переживает ли местное сообщество травму, как в случае с Териберкой; заняты ли жители в данный момент решением проблем, требующих помощи извне.

Искреннее желание помочь, с одной стороны, и столкновение полюсов город — село, с другой, наводят на важный этический вопрос: где та грань между модернизацией и аутентичностью, за которую мы не имеем права заходить?

Фото: Светлана Булатова

Катя, как социолог, выступает против навязывания обществу чуждых ему идей в любом виде:

Правильные формы помощи не политические. Мы не социальные инженеры и не имеем права менять людей. Должны работать образовательные формы: показывать и рассказывать. Люди либо перенимают этот опыт, либо нет.

Нужно давать не директивный пинок в будущее, а поле возможностей. У человека есть право отказаться и закопаться в прошлом. Есть право закладывать семечко за щеку и только потом положить его в землю, чтобы оно прорастало с любовью.

И не стоит подменять собой государство. Вы поднапряжетесь, построите кому-то дорогу, а через два года ее размоет. С другой стороны, вы можете приехать в деревню и рассказать людям про политическую грамотность, чтобы в будущем они выбрали себе другого главу.

В вопросе определения границы между технологиями и аутентичностью большую роль играют люди, занимающиеся бренд-стратегиями. Их задача — поддерживать не туристические бренды, а регион с его самобытностью.

С проблемой сохранения аутентичности Туртина Надя столкнулась, когда пригласила именитых дизайнеров и архитекторов из Москвы, которые представили отличные проекты в лучших традициях скандинавского минимализма. Если бы не одно но: все они не имели никакого отношения к Туртину и истории региона.

Абсолютно любой новый проект окажется безжизненным, если не будет одобрен и обжит местными. Он должен принадлежать им. Нельзя отрезаться от всего, потому что ты «городской и прогрессивный, а все тут сидят в навозе». Решение о наполнении объектов необходимо принимать только совместно с жителями. Это приходится объяснять дизайнерам, показывать им старые иллюстрации, типографику и орнаменты.

Моя миссия — отыскать исторические образы региона, которые здесь были «намолены», и дать им жизнь в новых проектах. Важно взять за основу что-то вечное, сохранить это и облагородить при помощи городских инструментов.

Да, должны быть канализация и удобства. Но как трактор парковался прямо у двери столовой, так он там и должен парковаться.

Так и не должно быть тротуаров, потому что все ходят вдоль дороги по тропинке. Здесь не нужна пешеходная зона. У нас нет задачи построить какую-нибудь неорганичную инопланетную тарелку. У людей нельзя забрать культуру, в которой они прожили сотни лет.


С первого дня жизни в Туртине Надя начала изучать местных и спрашивала их: «Вы счастливы?» Каждый, кому она задавала этот вопрос, удивлялся. Да, бывает, Петька не привезет сена, грядки с половодья затопит, но вообще-то всё неплохо. «А что у нас менять? У нас всё хорошо. Ну, у нас как и было… Правда, в советские годы было побольше людей, движения, а так…»


Фото: из архива героинь