Новости

Коктейль Молотова по методу Кроули, или Кем был Сергей Курехин

Кто такой Курехин? Гениальный пианист, актер, сценарист, провокатор, визионер, авангардный композитор, дирижер-новатор, перформер, концертмейстер, издатель, библиофил, икона ленинградской богемы, идеолог Национал-большевистской партии и мастер неприлично виртуозных мистификаций. Список приводится не в полном объеме.

Лучшей тактикой для описания Сергея Курехина было бы открещивание от всякого описания. По принципу древних мыслителей, для которых передавать знания лично и устно было хорошим тоном и единственной достойной для этого дела формой. Ибо приобщиться к священному безумию Капитана, как его почтенно зовут те, кому довелось видеть мастера в действии, можно, лишь непосредственно к нему приблизившись.

Чаще всего характеристика «это надо видеть» достается самому известному его творению — «Поп-механике».

Если попытаться втиснуть ее в формальные категории, то будет примерно так: авангардный музыкально-перформативный театр, не скованный жанром, сценарием и стилем, полуимпровизационное шоу рокеров, художников, клоунов, балерин, танцовщиц, хористок, джазистов, бардов, народных ансамблей, гусей, лошадей, военных — словом, оркестр без фиксированного состава участников.

Но лучше использовать терминологию самого Курехина, где «Поп-механика» проходит по разряду «праздничной народной галлюцинации».

Трек 1.

«Поп-механика», 1990 год, Ливерпуль.

Из репортажа BBC:

«Сцена украшена огромным портретом Леонида Ильича Брежнева, осененного красными знаменами, и задолго до начала концерта репродукторы разносят во всю мощь величественное „Из-за острова на стрежень“. Двое из четырех ленинградских музыкантов выходят салютовать публике в солдатских гимнастерках с медалями. В фантасмагорическое шоу вплетены оркестр ирландских волынщиков, струнная секция королевского симфонического оркестра, оркестр концертино из 40 человек, греческий музыкант и оперная певица, африканские ударники, танцоры и специалисты борьбы кунг-фу.

Показу сопутствует госпел в сопровождении старинного органа, группа советских гитаристов дополнена ливерпульскими рокерами. Участники спектакля вносят ведра цветов и, достав изящные стебли, начинают ими закусывать под нежную греческую музыку, избивая своего художественного руководителя букетами. Также предполагались поющие лошади, танцующие козы и аккомпанирующие гуси, но, увы, пожарная охрана воспротивилась, и искусству пришлось отступить».

Прежде чем о «Поп-механике» пронюхали западные и американские фестивальщики, до того как Курехин подружился с Джоном Кейджем, до появления на Невском каравана нью-эйджеров из штата Юта и прочих прочих, курехинскинские концерты были центростремительной силой только Ленинграда формата 80-х. Чтобы снова не падать в длиннострочную инвентаризацию («Кино», «Аквариум», «Аукцыон», Летов, Всеволод Гаккель, «Африка», Гарик Асса) ограничимся фразой: проще сказать, кто в них не участвовал и на кого они не повлияли.

Если нужно было надеть женское платье и жарить шашлыки на сцене — все надевали платья и вертели шампуры, если Курехин сажал кого-то на козу — тот садился и пел, сидя на ее спине.

Пространство, организуемое Капитаном, сродни сюрреалистическому ритуалу, древнегреческим вакхическим оргиям, где через тотальный сброс шаблона, логики и установленных правил, становится возможен выход к действительному переживанию и свободе.

Впрочем, доподлинно неизвестно, была ли «Поп-механика» про ритуал, шоу, акционизм, вольный эксперимент веселого маэстро или (что скорее) вместе взятое. Понятно лишь, что здесь джаз сходился с панком в одном ритуальном танце, флейты плясали с пилами, гобои — с казаками, трубы отдавались варгану, а курехинский авангард ожесточенно боролся и страстно совокуплялся с постмодернизмом. Предположим, что речь здесь идет о вселенском фри-джазе и музыке в широком смысле слова, ведь Курехин, при всей его многоликости, был именно про нее.

В четыре года он играл на рояле на слух, в институте учился одновременно на дирижерском, фортепианном и оркестровом (в итоге бросив их все). Впоследствии поражал простой народ умением играть что угодно, как угодно (сидя на рояле, лежа на рояле, из под рояля) и без всякой подготовки, а музыкальных знатоков — дьявольским мастерством (в Америке записи его игры на фортепиано сначала посчитали ускоренными).

Курехин играл джаз у Анатолия Вапирова и импровизации с Чекасиным и Летовым, с Кейджем и Джоном Зорном, писал музыку к кинофильмам. В его дискографии — полсотни записей. Количество «Поп-механик» и сольных выступлений — бесчисленное.

Назвать Курехина «моцартианским типом личности» означало бы вляпаться в банальность, поэтому выберем меньшее из зол и снова воспользуемся его собственной формулой: «Я хочу быть одновременно Моцартом и Майклом Джексоном».

Трек 2.

«Поп-механика», 1995 год, Хельсинки.

Незадолго до концерта Курехин получает опрометчивый вызов от радиоведущего: «Мы, финны, в этой жизни видели всё! И Дэвида Боуи видели, и King Crimson видели… Вряд ли вам удастся нас удивить!» В ответ финны получают одну из самых издевательских «Поп-механик» за всю историю.

Начало адекватное: Курехин в костюме Ихтиандра наигрывает менуэты «под венских классиков», панки-рокеры в монашеских рясах и сутанах палачей играют диковатый фри-джаз. Курехин начинает дирижировать, в привычном ему стиле катаясь по сцене, размахивая ногами и выкрикивая что попало. Далее по нарастающей: возникает тевтонский рыцарь с замашками Оззи Осборна в доспехах из эйзенштейновской киногримерки, за раздвигающимся занавесом показываются крутящиеся горящие кресты с распятыми на них полуголыми людьми.

По залу блуждает фейковый запах паленого мяса. За следующим занавесом оказываются клыкастые длинноволосые старухи на гигантских качелях. В воздух взмывает корова в натуральную величину, два трехметровых финских хоккеиста разыгрывают сцену по мотивам гей-порно под стихающие патриотические крики финнов, только-только выигравших у шведов чемпионат мира по хоккею.

Александр Баширов, находящийся в запое и в статусе изгнанного из штата, материализуется на сцене и читает Рильке в оригинале. Гигантский циркуль пытается утащить его за кулисы, оба падают со сцены. С потолка опускается гигантский полиэтиленовый мешок, накрывая зал, Курехин командует: «Ахтунг! Ахтунг!», под мешок запускают [ненастоящий] газ, Баширов разносит ВИП-зону, Курехин проникновенно тянет «Только миг между прошлым и будущим», по холлу носятся некрореалисты, разбрасывая бомбочки с кетчупом и рисом, перед сценой носятся животные. Падает картонная корова. Финская богема с ужасом несется к выходам.

Моцарт-и-Майкл-Джексон эпатировал не только арт-мир. Для Курехина, с его бушующей энергией и запредельной всеядной фантазией, провокация была модусом жизни, стихией, которую он непринужденно седлал.

После изобретения им «техники чумового интервью» провокация развернулась в его собственной жизни и целиком ее заполонила — до сих пор не ясно, имелся ли хоть десяток серьезных фраз в его многочисленных выступлениях на публику.

Несусветная чушь, которую Курехин с серьезным видом преподносил миру, — его фирменный прием и главный строительный материал. Борис Юхананов назвал бы это «болтологией» — речевой практикой, главная цель которой — как можно дольше нагромождать интеллектуальный текст, не имеющий ровно никакого смысла. Курехин бы влегкую практиковал и брахмодья, не остановись он на битве с абсурдом абсурдистскими же приемами.

В качестве примера — легендарный мем «Ленин — гриб», его самый резонансный выверт. Издеваясь над «по телевизору показали», наивной верой идеологии и просто дурачась, Курехин в передаче «Пятое колесо» академически разъяснил догнивающему Советскому Союзу, что его (Союза) сакральный вождь — грибница и радиоволна.

После выхода программы маразматики-большевики долго добивались от обкома объяснений, почему великую Октябрьскую революцию возглавлял человек-галлюциноген.

И это несмотря на то, что к концу объяснения Курехин сдался и стал давиться смехом — Бастера Китона из него бы не вышло, он частенько выдавал себя в этих риторических ахинеях, пока интеллектуалы, журналисты и ученые проходимцы внимали ему, как знатоку.

Фантастические эрудиция и ум, которыми орудовал Капитан, не менее легендарны, чем его провокации.

Он умудрился основать издательство «Медуза» под финансовой опекой миссионеров, учредить институт космических исследований при культурной госструктуре и читать в нем лекции по астрофизике. Медики не замечали подлога, когда он оккупировал вузовские лаборатории, чтобы ставить там свои эксперименты.

Главные букинисты Ленинграда видели его по несколько раз в неделю, а личная библиотека потянула бы на собственную книжную лавку вроде Фаланстера.

Трек 3.

Из «Интервью с самим собой»:

«…Всю свою жизнь я посвятил каббалистике. Дело в том, что я нашел ошибку, которую допустили Раймонд Луллий и Альберт Великий при создании Голема. До этого все мои попытки создать Нового Человека приводили меня к созданию Вечного Жида. Кстати, Карл Маркс тоже был Вечным Жидом. Я проследил движение ВЖ [Вечный Жид. — Прим. авт.] в истории. Но увидел я его только в наше время. И долго стоял перед этой тайной, пока не понял, что Вечный Жид — это я. С этого момента я понял, что Космос — един и что совсем не обязательно исследовать макрокосмос, как это делает вся современная космонавтика.

Мы сконструировали космический корабль и отправили его в микрокосмос, то есть во внутренний духовный мир человека. Корабль пилотируют две курицы — Мышка и Пышка. У нас в планах запуск искусственного спутника души.

В процессе исследований нам удалось расщепить духовный атом. Таким образом, мы вплотную подошли к созданию духовной атомной бомбы.

— А кто это „мы“?

— Я, Псевдо-Дионисий, Ареопагий, Наполеон и Гоголь.

— Ваше любимое чтение?

— Некрасов. По ощущению юмора с ним может сравниться только Тарас Шевченко, но юмор у Некрасова более изящный. Также очень люблю Борхеса, Розанова, Шестова. Достоевского люблю за невменяемость и мощную многозначительность, прости, Господи, мои прегрешения. Пикуля не люблю, тяжел для понимания.

— Любимый композитор?

— Каравайчук. А вообще-то, любимых композиторов много. Терпеть не могу только Шостаковича. Сумбур вместо музыки. Да и двух шипящих, согласитесь, многовато для одного слова. Кстати, Сталин тоже его недолюбливал, а у него, как это всем известно, был довольно тонкий вкус».

Воспринимать интервью всерьез затруднительно, но вот пика Шостаковичу вполне себе отчетлива. Дружески-ироничный пинок своему собрату, ибо их с одинаковой частотой называют гениями, а их творения — «сумбуром», да и о музыкальном таланте того и другого собственная страна узнавала из-за границы. Причем узнавала по-разному: Запад окрестил Курехина «главным советским авангардистом», у нас же его величают «исконным постмодернистом», а некоторые философы даже уверены, что Курехин — «симулякр самого себя».

Авангард как стремление к преобразованию мира через искусство и постмодерн с его тотальной игрой в Курехине мешались по неведомым законам и в дьявольских пропорциях. Павел Крусанов, воскресивший Капитана в своем романе как директора фирмы «Лемминкяйнен», очень точно ухватил эту парадоксальность очень странным способом.

Курехин, выступающий под псевдонимом Абарбарчук, здесь — серый кардинал мира, поставщик инфернальных розыгрышей планетарного масштаба и трансцендентный персонаж, что живет по ту сторону человеческих категорий вроде добра и зла и активно практикует «позитивную шизофрению». Он ответственен за 11 сентября, которое заказал «один питерский оптовик», он планирует (а затем и осуществляет) «крушение меркантильного человечника».

Ницшеанское «падающего толкни», если окончательно Курехина мифологизировать, — его доминанта. Мертвое — вон, с танцем, с пляской и вакханалией, абсурду — абсурд, и пусть мир несется в тартарары, чтобы наступило наконец на этой плешивой земле царствие Настоящего Искусства. Ибо, как манифестирует Абарбарчук: «Искусство — это единственная область, где безграничным законом, основным законом и самым, кажется, сейчас забытым является полная и абсолютная свобода».

По Крусанову, Курехин 2.0 собирается строить новый мир на основе России — Великой и Имперской. Неясно, всерьез ли Крусанов, но вот Курехин действительно собирался. По крайней мере, так трактуют его последнюю, самую изощренную, самую противоречивую и, к сожалению, неоконченную провокацию.

Он, Сергей Курехин, эстет-интеллектуал, авангардист и богемно-андеграундный иконостас, подвязался в идеологи Национал-большевистской партии и в кандидаты в депутаты Госдумы, поскольку «из современного искусства полностью ушла жизнь и всё это такая конвульсия» и «сегодня единственной актуальной формой искусства является политика», как заявил Капитан на пресс-конференции НБП, где за столами брежневского типа восседали Лимонов с Дугиным в военной униформе, а напротив них — журналисты и питерская рок-тусовка в сигаретном кумаре.

Штаб НБП располагался в подвале, поделив пространство с реквизитной (тираж «Лимонки», пластинки «Гражданской обороны», агит-листовки) и пристанищем студентов, художников, писателей, ветерана ВОВ и скинхедов, которым Курехин и соратники пытались растолковать «о пришествии Нового Эона, о том, что мир вступает в новую полосу и вообще всё должно быть новым».

Карнавалом не пахла только уверенность Капитана в большом будущем этих идей и его ими одержимость даже в личных диалогах. Провокацию никто не понимал, провокация зашла слишком далеко, провокацию не выдержали многие друзья и товарищи музыканта.

Трек 4.

Из репортажа BBC:

«Я практикую довольно длительное время, можно сказать с детства, особый род конструирования вещей, совершенно до этого не конструируемых. Дело в том, что я очень много занимался русской философией и считаю, что основным моментом русской культуры является тотальное безумие, и это самое тотальное безумие старались культивировать на протяжении долгого времени. Что такое тотальное безумие — это попытки соединить вещи абсолютно несоединимые в нормальных условиях. Вот и это я стараюсь делать с максимальной отдачей и прикладываю все свои внутренние безумные силы и ресурсы».

Капитан сознательно взял курс на преисподнюю, и Дугин с Лимоновым были не единственными его спутниками. Увлекшись мистиком и каббалистом Алистером Кроули, Курехин, и без того окруженный трансцедентным облаком, пустился во все тяжкие.

На пресс-конференции «Поп-механики № 418» он долго и самозабвенно вещал о мистическом смысле числа 418, давая отсылку к Кроули, для которого оно — условный пароль, нужный для перехода в новое качество. Нужный — магу. «Переход в новое качество» для мага — смерть. «Поп-механика № 418» реконструировала Ад («сцена была усеяна пылающими крестами с распятыми каскадерами, крутилось гигантское колесо, внутри которого томно танцевала вавилонская блудница или бегал одетый в ку-клукс-клановский костюм палач. Взрывались петарды, под ногами ползали карлики и бедуины, а пенсионерки с „Ленфильма“ пели патриотические песни»). Эта «Поп-механика» стала последней — 42-летний, как всегда оптимистичный, полный энергии и безумных планов Курехин вскоре умер от редчайшей, практически невозможной болезни сердца.

В одном из своих интервью Курехин рассказывает, что ничего из им сделанного еще не было его собственным — ни «Поп-механика», ни фортепианные концерты. Что сокровенное «состоит из числа маленьких нюансов», которые копятся и однажды сформируются в окончательное «оно», пожелавшее себя выразить.

Проекты, идеи, дурачества, записи, слова, фантазии, веселость, легкость и отказ от «серьезного лица», с которым, как все мы знаем, совершаются самые глупые вещи, — это все еще «какие-то знаки, какие-то отрезочки, запахи, по которым <…> можно было бы восстановить какую-то картину». Музыка, которую писал Курехин, — контрапункт расчищающему ей путь безумию — прорывалась и собиралась, будто гигантский текст. Жаль, что она не успела, — музыка была бы прекрасная.

Трек 5.

«Зарядка в психушке».