Популярное

Везде медведи, умирать запрещено: как я работал барменом в российском анклаве в Арктике

Наш читатель и автор Выкудашоу Александр Никитин рассказывает, как несчастная любовь и бутылка привели его к северному сиянию.

Швейцарским ножиком я ковыряю мерзлую почву — каменистый черный грунт поддается с трудом, удается отрыть сантиметров десять. В получившуюся ямку я кладу свой вырванный пару месяцев назад зуб и строю импровизированный курган из камней вокруг. Внизу, под горой, дымит трубами угольной ТЭЦ шахтерский город Баренцбург — российский анклав на острове Шпицберген в тысяче километров от Северного полюса.

Солнце слепит, бликуя в океанском заливе, — три часа ночи, пора спускаться.

Зуб мучил меня еще на корабле; проснувшись от шороха льда по борту за стенкой каюты, я первым делом запивал обезболивающее открытой банкой выдохшейся вишневой газировки, брился и шел на смену к себе в бар на корме. Каждые четыре дня наш паром заходил в Питер, но времени едва хватало, чтобы забросить санкционных сыров из Таллина или Стокгольма домой и рвать обратно на судно — поить новую порцию осоловелых от качки пассажиров. После смены мы собирались в столовой с другими барменами и играли в «что я буду делать, когда спущусь на берег».

В прошлом январе я спустился на берег в последний раз: корабль продали, и весь экипаж лишился работы. Одновременно меня бросила девушка (привет, Насть), так что я заперся в опустевшей съемной квартире у порта и под новогодней гирляндой на кухне принялся в одного планомерно опустошать прихваченную в дьюти-фри бутылку вискаря. Добравшись до дна (во всех смыслах), однажды утром я встал, пошел мыть посуду и обнаружил на мейле письмо с утверждением моей кандидатуры на трудоустройство в компанию «Арктикуголь». Озадаченно пролистав переписку, я не без труда восстановил в памяти, что ночью накатал им простыню резюме на вакансию, случайно попавшуюся между вкладок с порнухой и списками снотворного без рецепта.

Через две недели я улетел на Шпицберген, где вместе с корабельным коллегой Артёмом — единственным, кто решился составить мне компанию, — провел последующие четыре месяца и три дня, работая барменом на самой северной пивоварне в мире.

Архипелаг Шпицберген — промерзший кусок суши на краю Ледовитого океана, договором 1920 года закрепленный в территориальном составе Норвегии и наделенный особым геополитическим статусом, согласно которому более 50 государств, включая Россию, имеют равное право на осуществление промысловой, коммерческой и научно-исследовательской деятельности в этом регионе. Со стороны России таковая деятельность регулируется государственным трестом «Арктикуголь», унаследовавшем от советского прошлого три угледобывающих поселения: Грумант, Пирамиду и Баренцбург; и если первые два так или иначе остаются законсервированы, рудник Баренцбурга продолжает функционировать.

Я впервые наткнулся на статью о Шпицбергене лет пять назад и сходу влюбился в этот абсурд: люди живут на заполярном острове, чтобы добывать маловостребованный в нашем веке уголь, большая часть которого уходит на нужды местной ТЭЦ, чтобы можно было дальше добывать уголь.

С тех пор мне хотелось непременно поврубаться в этот паноптикум изнутри, но тогда туристическая сфера в Баренцбурге только зарождалась, а сейчас, в рамках запоздалой постиндустриализации, активно набирает обороты, и мои навыки в нехитрой профессии бармена нашли здесь свое применение.

Раз в два месяца «Арктикуголь» устраивает для своих сотрудников прямой чартерный перелет из Москвы в Лонгйирбюен — норвежскую столицу архипелага, администрация которой на деле едва ли имеет больший вес, чем кадастровый план Луны: вопреки любым межгосударственным соглашениям архипелаг остается Ничьей Землей, по прилете даже не ставится никакого штампа в паспорт, и теперь, если судить по документам, четыре месяца я был нигде — только вылетел из Москвы и вернулся обратно.

В аэропорту мы разминулись с работниками, ожидавшими обратного рейса, — так происходит смена вахты. Дорожное сообщение между поселениями на острове отсутствует, в целях сохранения экологии единственный разрешенный вид наземного транспорта за пределами городов — гусеничный, и каждый раз в начале нового сезона российские гиды по новой прокладывают общую снегоходную трассу. Здесь, в Лонгйире, находится самая северная в мире скейт-рампа. Доска, примотанная к моему рюкзаку, вызывала понятное любопытство, и я переживал за ее сохранность, когда наш багаж отправили баржей, а нас самих погрузили на вертолет прямиком в Баренцбург. По пути я упрямо пялился в иллюминатор, хотя последний раз солнце показалось, когда мы еще были в самолете, и соседний берег залива удалось разглядеть только через несколько недель, когда полярная ночь постепенно начала сдавать позиции.

Пирамида и Баренцбург были некогда крупнейшими и наиболее технически продвинутыми поселениями на острове, специалисты со всей страны наперебой рвались сюда за северными коэффициентами и передовыми условиями труда.

Со времен распада СССР демографические весы качнулись в сторону Норвегии, и теперь население Лонгйирбюена в четыре раза превосходит Баренцбург, где постоянных жителей практически нет — только вахтовики, количество которых составляет в среднем 450 человек. Впрочем, оба города проигрывают в численности популяции белых медведей — поэтому выходить за пределы поселка без ружья или хотя бы сопровождения гида строго не дозволяется контрактом.

А еще здесь на законодательном уровне запрещено умирать: любые захоронения выталкиваются вечной мерзлотой и служат приманкой грозному хищнику.

Старый «пазик» доставил нас от вертолетной площадки к общаге, куда нас определили жить после короткого вступительного собрания. Длинный коридор на первом этаже соединяет кухню, санузлы и три комнаты — две мужские и одну женскую. В нашей жили шестеро: мы с Артёмом, гид из Петрозаводска, два повара из Карелии и один — с Украины. В национальном составе шахтерской прослойки города еще с советских времен преобладают выходцы из Донецка, известного своими угольными месторождениями. Теперь, в силу известных обстоятельств, многие из них подаются сюда целыми семьями, пристраивая жен в прачечную, столовую или магазины, потому что дома у них не осталось работы (а иногда и самого дома). Так, например, в гостинице, где нам предстояло работать, мы познакомились с нашим будущим коллегой — барменом, отец которого работает в столярной мастерской, а мать — посудомойщицей на кухне.

Баренцбург выглядит как квартал хрущевок с рабочей окраины, по странной случайности телепортированный на Северный полюс — причем вместе с жителями, некоторые из которых будто и не замечают подмены ландшафта, поэтому в городе царит типичная атмосфера российской провинции, в которой земляцкая сплоченность и взаимовыручка непостижимым образом уживаются с постоянной соседской бранью.

В мемориальной табличке упомянутые хрущевки фигурируют как «первые на острове небоскребы»: действительно, в силу сейсмической обстановки высотная доминанта норвежского Лонгйира ограничивается двумя  от силы тремя  этажами.

На этом фоне архитектура Баренцбурга смотрится хоть и несообразным, но горделивым памятником широкому размаху советского градостроительства.

В переложении на арктический лад все постройки прибавили не меньше метра в толщину стен и возведены на сваях вдоль узкого берега у подножия горной гряды — в полном соответствии с розой ветров, которые досаждают здесь куда больше температуры: из-за Гольфстрима фактический минус редко опускается ниже двадцати градусов, зато метет так, что я впервые почувствовал, как замерзшие глаза изнутри холодят веки.

Присутствует полный набор провинциальной же инфраструктуры: больница, школа для детей вахтовиков, два магазина — промтоваров и продуктовый. Ценники близки к среднероссийским, а для расчета предусмотрены специальные внутритрестовые карточки, на которые ежемесячно перечисляется определяемая самими работниками часть зарплаты — разобраться в этой системе возможно только на личном опыте.

Продукты поставляются раз в полтора месяца кораблем из Германии, и в эти дни очередь за дефицитными свежими овощами тянется далеко в сторону монумента «Наша цель — коммунизм», который сейчас имеет больше декоративное значение.

Водка и сахар отпускаются по лимитным талонам — по килограмму и литру на человека в месяц соответственно. Как несложно догадаться, талоны эти имеют большую ценность во внутреннем обороте.

Ближе к берегу стоит деревянная часовенка на самообслуживании: дверь на крючке, внутри никого, только иконы и писание — официальные представители церкви редко добираются на остров. Чуть дальше — советский культурно-спортивный комплекс с библиотекой и концертным залом, где по выходным крутят кино — вышедший тогда новый эпизод «Звездных войн» смотрелся в этом антураже особенно сюрреалистично. Там же по праздникам проводятся концерты местной самодеятельности с танцами и пением — я готовился к худшему, когда любопытства ради решил заглянуть на один из них, и был не на шутку удивлен, с каким неподдельным энтузиазмом знакомые мне шахтеры преображаются на сцене. По вечерам, когда спортивный зал пустовал от футбола, я заходил покидать мяч в сетку, но еще больше был впечатлен старым бассейном с соленой водой прямо из моря, прогретой до 28 градусов. Я успел всласть накупаться в нем в первые же дни, пока к собственному смущению не обнаружил, что на новоприбывших распространяется двухнедельный карантин: в низкомикробной среде архипелага они — как Ноев ковчег для материковых бактерий.

Вся вышеперечисленная экосистема находится в безраздельном владении треста «Арктикуголь», занимающего внушительных размеров центральный офис — бюрократический замок-лабиринт, под которым находится спуск в шахту (sic!).

Финансовые взаимоотношения треста с сотрудниками — зеркальное отражение зацикленного на самом себе местного углепрома: выплачиваемое работодателем жалованье возвращается к нему в виде оплаты больничных услуг, продуктов и жилья, в стоимость которого, помимо протянутого от норвежских соседей интернета, входит рента за пользование мебелью.

Мне повезло: вскоре из гостиничного ресторана меня перевели работать в открывшийся после ремонта бар на втором этаже пивоварни, запущенной около трех лет назад как экспериментальный проект туристического департамента. Пиво производится по современным бельгийским технологиям и реализуется в пределах города через бар, ресторан и рабочую столовую, где я не раз становился свидетелем грандиознейших шахтерских пиршеств. Ключ от бара оставался у меня, и после смены я нередко подолгу засиживался с книжкой у стойки и совсем не торопился возвращаться в общагу, тоскуя по моей милой корабельной каюте с плакатом Джармуша на двери собственного туалета. По ночам мы с Артёмом брали старенький белый вэн «тойота», на котором нам иногда поручали развезти что-то в городе, и под лай ездовых собак с псарни, где я часто зависал по выходным, катались по немногочисленным пустым дорогам вдоль берега от ТЭЦ в сторону вертолетной площадки и обратно, поджидая северное сияние — в первые недели шея болела от постоянно запрокинутой головы.

Утром 23 февраля весь город собрался на центральной площади, чтобы отметить неофициальный, но вместе с тем самый важный на острове праздник — день встречи солнца.

После полярной ночи оно должно было впервые показаться над горизонтом — совсем ненадолго, но достаточно, чтобы успеть пожарить шашлык из местной свинины с недавно закрывшейся фермы. Я ждал этого дня не меньше остальных, однако тогда мне было не до того: обезболивающее больше не действовало, и всю ночь я метался в койке от зубной боли, считая минуты до начала работы больницы. В девять часов я с ужасом осознал, что в праздничный день больница закрыта, и отправился на поиски стоматолога сам. В домашнем халате он открыл дверь и потер лоб: ну почему именно сегодня? Со стоном я чуть было не повалился к нему на порог — ладно, ладно, через полчаса у больницы. Когда я вышел из его кабинета, у меня подкашивались ноги — в руке я зачем-то сжимал окровавленный кусок зубного корня. Край солнца еще выглядывал из-за дальних гор — я вспомнил про запрет на захоронения и вдруг ясно понял, что сделаю с зубом.

Весной полярный день сменяет ночь, и есть короткий промежуток времени, когда сутки выравниваются, насколько это возможно в условиях 78-й широты. В ту пору мы облюбовали для прогулок ближайшую к общежитию гору, пологую вершину которой почему-то обходили стороной все ветра.

Артём вел нескончаемую фотоохоту за рассветами, песцами и дикими оленями, которые тогда, изголодав за зиму, совсем потеряли страх и приходили подкармливаться в город остатками хлеба с местной пекарни.

Первый раз мы пропустили рассвет: к половине пятого чифирь в термосе закончился, мы окончательно продрогли и двинули назад; оглянувшись на полпути, мы обнаружили, что солнечный диск наконец показался из-за горизонта. Чертыхнувшись, Артём достал фотоаппарат, и в тот же момент солнце снова село. Мы застыли на месте, пытаясь понять, что только что произошло, и уже почти сошлись на мысли, что нам привиделось, когда мираж повторился. И еще. Потребовалось несколько минут, чтобы осознать — в хрупких полярных сумерках солнце поднималось по долгой касательной к горизонту, то уходя, то снова выглядывая из-за очередной горы.

Тогда же в город стали регулярно заходить первые прогулочные корабли из Лонгйира, и их иностранные пассажиры разбавили поток организованных групп состоятельных русских туристов, которых весь зимний сезон привозили на снегоходах наши гиды. Как работникам турдепартамента нам, в отличие от невыездных обычно шахтеров, в теории разрешалось на тех же кораблях ходить в Лонг; путем хитроумных комбинаций мне удалось выбить себе два с половиной дня отгула, и однажды я взошел на борт такого суденышка.

Через пару часов пути я оказался в другом мире: в 60 км от Баренцбурга живет опрятный европейский городок: мимо супермаркетов, кафе и цветастых домишек по асфальтированным улицам аккуратно движутся десятки автомобилей.

Я сбросил рюкзак в гостевом доме для работников треста и направился прямиком к рампе, где зависала ватага норвежских детишек: при виде моего скейта они заголосили, выпрашивая дать покататься, и я не мог отказать. Арктика здесь была полу-игрушечная, оленьи рога над дверьми, казалось, сделаны из пластика — не хватало настоящей, суровой полярной романтики. И всё же после трех месяцев в Баренцбурге у меня с трудом укладывалось в голове, что вот эта портная мастерская является частным предприятием, не имеющим никакого отношения к компании «Арктикуголь», а на центральной площади вместо бюста Ленина стоит кабинка фримаркета, где жители обмениваются разными мелочами.

Через пару недель мы сдаем рюкзаки на баржу. На пути к вертолетке я жадно, будто в первый раз, глазею в запотевшие окна «пазика»: косолапо скользя по майскому льду, первые шахтеры уже сонно бредут в забой и машут нам вслед — вот этот вроде грозился начистить мне физиономию, когда я выгонял его из бара в прошлый раз — потом пришлось тащить его до дома. Пес Пломбир — помесь хаски и гончей — заливается лаем, когда мы проезжаем мимо. На нашей горе я, кажется, различаю тонкую башенку из камней и трогаю языком пустую лунку в десне.