Биополе, заряженная вода, кринж: как изменилась мистика на ТВ от Кашпировского до «Битвы экстрасенсов»

На рубеже 1980-х и 1990-х годов, в разгар перестройки, сначала советские, а потом уже российские граждане массово предались странному занятию: почти каждый день в одно и то же время они ставили емкости с водой и баночки с кремами перед выпуклыми экранами своих «Горизонтов» и «Рубинов», рассаживались перед ними, после чего внимательно следили за человеком с мягкими чертами лица и в больших очках-каплях по моде того времени, который совершал плавные движения руками. Это был Аллан Чумак — журналист, экстрасенс, целитель. Он «заряжал» содержащиеся в стеклянных емкостях субстанции, после чего, как утверждал он сам и его многочисленная аудитория, жидкости и кремы приобретали целебные свойства.

У другого звездного экстрасенса того же периода — Анатолия Кашпировского — были свои методы и свой характерный стиль. Одевался он в черное, вид имел строгий и, в отличие от интеллигентного Чумака, походил скорее на героя кооперативного боевика, чем на врача-психотерапевта, которым был официально. Его эфиры по ТВ напоминали сеансы массового гипноза: Кашпировский вводил присутствующих в зале людей в состояние транса, «давал установку», «рассасывал рубцы» и лечил, как утверждалось, самые сложные болезни. Люди на костылях начинали ходить прямо в студии — правда, что с ними происходило за порогом телецентра, оставалось за кадром.

«Наука еще не все объяснила»

Несмотря на внешние отличия, Кашпировского и Чумака объединял подход, который сегодня мы назвали бы «сциентистским». Этим вообще отличалась позднесоветская вера в сверхъестественное. Нация инженеров и физиков, избавившаяся (по крайней мере внешне) от пережитков средневекового религиозного мировоззрения, не могла себе позволить дискурс (по крайней мере публичный) на уровне заговоров, сглазов, духов и домовых. Поэтому перестроечный мистицизм облекся в наукообразные формы: экстрасенс вместо колдуна, полтергейст вместо барабашки, аномалия вместо проклятого места, биополе вместо души. А еще телекинез, парапсихология и, конечно же, «шаровые молнии», но это уже отдельный сюжет.

Объяснение всему было простое, удобное и устроившее всех: есть вещи, которые наука еще не успела объяснить. Такой подход еще нес в себе заряд оптимизма по поводу научно-технического прогресса, но уже предвосхищал будущий карнавал дикой архаики. А главное, откладывал необходимость доказательства на потом: «Некогда объяснять, несите банки».

Новым было и то, что главным мистическим проводником эпохи стал телевизор. Десятилетиями эфир центрального ТВ был скучным и предсказуемым — и вдруг оказалось: «в телевизоре» может произойти все что угодно. Рушится самая большая в мире империя, сносят памятники вождям (события, еще недавно непредставимые) — почему не поверить и в другие чудеса? Стоит добавить к этому привычку воспринимать эфир как авторитетный источник реальности. Коллективность и массовость переживания по-своему верифицировали чудо — вы ведь тоже это видели, правда?

Так появился особый род телемистицизма. Чумак называл голоса в своей голове, которые, по его словам, связывались с ним и рассказывали, как и что нужно делать, на профессиональный манер — дикторами. С распространением видеомагнитофонов телемистицизм приобрел хонтологическое измерение. «Сеансы», записанные на VHS с шумами и артефактами помех, можно было копировать и пересматривать. Они и сегодня пылятся где-нибудь на полке и ждут своего часа, словно медиапризраки из прошлого, духи на вымерших носителях. Позже кредит доверия, выданный этой паранаучной форме мистики, сменится другим: легитимировать чудо будет повторяемый из раза в раз телевизионный формат. Он же станет новой формой магического ритуала.

Да начнется битва

Хотя между Кашпировским и Чумаком существовало противостояние (оба публично называли друг друга мошенниками), никому на телевидении тогда не пришло в голову делать из этого шоу. В логике позднесоветского эфира «чудо» было жанром серьезным: не развлечение, а общественная практика — то ли эксперимент, то ли терапия, то ли коллективный психоз.

К концу 1990-х про обоих экстрасенсов забыли, да и тема паранормального в «нулевые» оказалась вытеснена на периферию внимания, в лимб ночного эфира РЕН ТВ — вместе с пришельцами, снежным человеком, чудовищем озера Лох-Несс и другими жильцами коллективного бессознательного.

К середине 2000-х выяснилось, что зрителям нравятся реалити-шоу и что в этот формат можно превратить все, что угодно: отношения, криминальную хронику и сверхъестественное. Так на экране появилась «Битва экстрасенсов» — не как продолжение Кашпировского и Чумака, а как их структурная переработка, почти спортивная дисциплина, где сверхъестественное нужно не столько пережить, сколько проверить на прочность и оценить: кто сильнее, кто убедительнее, кто «настоящий».

Внутри этой машины чудо перестало быть редким событием и превратилось в то, что умеет производить телевидение, — в ситком. Не нужно, чтобы участники угадывали всегда. Нужно, чтобы угадывали иногда, но так, чтобы этот момент выглядел решающим. Ошибку можно объяснить «помехами», «не той энергетикой», «неправильно заданным вопросом». Если что-то идет не по плану, так даже лучше — добавит документальности: если не все гладко, значит, точно не постановка. Публичный статус приглашенных звезд тоже помогает верификации. Если знаменитость удивилась, если ведущий произнес: «Это невозможно», то зритель уже почти убежден, что «что-то есть».

Управление горем

Несмотря на внешнюю несерьезность и очевидную постановочность происходящего, у «Битвы экстрасенсов» есть неочевидный второй слой. Социолог Сергей Мохов в статье «Расколдовывая смерть» предлагает рассматривать шоу как медийный ритуал скорби. В обществе, где традиционные формы проживания утраты ослаблены, а психологическая и социальная поддержка горюющим бывает недоступна или не является привычной нормой, часть функций недостающего ритуала берут на себя медиа. Телевизор не просто рассказывает о смерти — он организует то, как ее можно пережить.

В этом смысле «Битва» работает не только как «паранормальное расследование», но и как сервис по сборке распавшегося мира. Смерть в шоу почти всегда «нехорошая» — внезапная, насильственная, абсурдная, лишающая человека опоры. Именно такая смерть требует объяснения: кто виноват? почему так случилось? как жить дальше? Мохов показывает, что экстрасенс в этой конструкции оказывается аналогом современного спирита или медиума: говорит от имени умершего, расшифровывает знаки, выносит моральный приговор.

Так, для зрителя и для героев решающим становится не достоверность. Важнее другое — закрыть разрыв, вызванный внезапной трагедией. В этом смысле «Битва» удивительно близка к ритуалу: она задает порядок, по которому можно прожить боль. Ведь в традиционных культурах ритуал делал именно это — регулировал плач, распределял ответственность, отделял мертвых от живых, переводил «невыразимое» в «сказанное».

Постирония

Парадокс «Битвы» последних лет в том, что она отлично выживает в среде, где принято держать дистанцию от любой серьезности. В TikTok и других соцсетях шоу распадается на фрагменты — транса, многозначительных пауз, криков, слез, торжествующих «попаданий». Казалось бы, такая нарезка должна окончательно добить веру в чудо. Но происходит обратное: клипы превращают «Битву» в мем-ритуал, который можно потреблять с иронией — и все равно соучаствовать.

Теоретики метамодерна Тимотеус Вермюлен и Робин ван ден Аккер называют это «осцилляцией» — качанием между модернистским энтузиазмом и постмодернистской иронией, между вовлеченностью и отстранением. Можно одновременно быть ироничным и искренним, не выбирая раз и навсегда одну позицию. В случае с «Битвой» ирония не отменяет ритуал, но делает его социально приемлемым. Она дает дистанцию, чтобы зритель не чувствовал себя наивным, но оставляет лазейку для веры в происходящее и соучастия, а оно здесь важно, потому что эмоциональный центр шоу, как мы увидели, связан с чувствительными темами: утратой, виной, страхом смерти.

Автор статьи «Возрастные особенности веры в сверхъестественные явления» Полина Васильева приводит любопытную статистику небольшого онлайн-опроса об отношении современных россиян к мистике. Главными скептиками оказались молодые люди от 20 до 30 лет: на вопрос «Сталкивались ли вы со сверхъестественными явлениями?» они отвечали «Нет» чаще всего. При этом около 40% молодых людей, в возрасте до 20 лет, неожиданно давали утвердительный ответ. Кажется, это подтверждает метамодернистский характер популярности «Битвы экстрасенсов» в соцсетях: телевизионная мистика может служить не только пищей для мемов, но и ответом на невыраженный запрос на чудо и ритуал. Так, «Битва» оказывается идеальным медиапродуктом эпохи постиронии — верим, потому что «кринжово».