«Одно теперь у нас в предмете: познанье гадов». Как теорию эволюции Чарльза Дарвина приняли в Российской империи
В издательстве «Альпина нон-фикшн» вышла книга «Мертвый лев: Посмертная биография Дарвина и его идей» доктора биологических наук, профессора Санкт-Петербургского государственного университета Максима Винарского. Автор рассказывает о судьбе идей Чарльза Дарвина и различных интерпретациях и искажениях, которым подверглась теория эволюции, навсегда изменившая наши представления о мире и месте человека в нем. Публикуем фрагмент из главы, посвященной рецепции открытий Дарвина в Российской империи.
Невозможность — значит каменная стена? Какая каменная стена? Ну, разумеется, законы природы, выводы естественных наук, математика. Уж как докажут тебе, например, что от обезьяны произошел, так уж и нечего морщиться, принимай как есть. <…> Попробуйте возразить.
Ф. Достоевский. Записки из подполья
Что можно разбить, то и нужно разбивать; что выдержит удар, то годится, что разлетится вдребезги, то хлам; во всяком случае, бей направо и налево, от этого вреда не будет и не может быть.
Д. Писарев. Схоластика XIX века
Подпольный человек — самый таинственный персонаж книг Достоевского. Имя и фамилия его нам неизвестны, какого он роду-племени — тоже. Знаем мы только, что ему 40 лет от роду, обитает он в «дрянной скверной квартире» на окраине Питера и характер имеет жутчайший. Желчный, скептичный, язвительный неудачник, обиженный на весь мир и решительно ничем не довольный. Дважды два четыре ему не нравится, от обезьяны происходить категорически не желает, да и вообще, стервец он и эгоист! «Свету ли провалиться, или вот мне чаю не пить? Я скажу, что свету провалиться, а мне чтобы чай всегда пить».
Что взять с такого? Мутный тип, сомнительный. Однако отметим для себя этот его выпад против «обезьяны». Дарвина читали, господин хороший? Или, может, не самого Дарвина, а его пропагандистов и интертрепаторов? В «обезьяну» мы, положим, и сами не верим, но как-то все у вас скользко, двусмысленно выходит, ни Богу свечка, ни черту кочерга. А не угодно ли, голубь, в участок прогуляться на предмет проверки благонамеренности? Прояснить ваши взгляды на православие, самодержавие и народность? Никак не желаете? Что же, пейте свой чай, а мы будем вам косточки мыть, вам и вам подобным. Прошу тишины! Тема сегодняшней лекции — Дарвин в дореволюционной России.
![](https://knife.media/wp-content/uploads/2024/08/mokap_kniga-1.jpg)
В год смерти Дарвина отношения между двумя великими империями, Российской и Британской, были далеки от идиллических. Вовсю шла Большая Игра (Great Game) — спор за раздел сфер влияния в Центральной Азии. Британия пристально следила за русской экспансией в Туркестан, опасаясь, что соперник вторгнется на территорию Афганистана, а чего доброго, и в Британскую Индию. Русские обыватели судачили о том, что «англичанка гадит» и не случится ли скоро новая война (недавно закончившаяся Русско-турецкая была еще всем памятна).
Но эти геополитические трения не могли подорвать авторитет, которым Чарльз Дарвин пользовался в русском образованном обществе. Из британских ученых с ним мог соперничать только Генри Томас Бокль, чья «История цивилизации в Англии» стала настольной книгой русской интеллигенции. Дарвин писал не для широкой публики, тем не менее почти все его новые книги в России становились интеллектуальными бестселлерами. В 1871 г. «Происхождение человека» выпустили одновременно в трех (!) переводах, два из которых, впрочем, были сокращенными версиями, изданными без согласия автора, то есть по-пиратски.
В те годы русские издатели умудрялись публиковать некоторые книги Дарвина даже раньше, чем они выходили в Англии.
Делалось это очень просто. Автор присылал в Россию корректурные листы своей новой книги, с которых оперативно выполнялся перевод. Сочинения Дарвина не назовешь легким чтением, но это не мешало их популярности, а потуги цензуры ограничить распространение книг английского ученого только увеличивали читательский интерес. (Надо сказать, что цензурные препоны в отношении книг Дарвина оказались малоэффективными — ни одну из них в России так и не запретили.) Усилия критиков дарвинизма тоже были напрасными.
Так, в 1885–1889 гг. вышло трехтомное сочинение русского биолога, философа и публициста Николая Данилевского, озаглавленное «Дарвинизм: критическое исследование». Это была настоящая энциклопедия антидарвинизма, ученая и очень объемистая. Трехтомник включал около 1400 печатных страниц, в то время как «Происхождение видов» в русском переводе умещалось на 400 страницах. Данилевский добросовестно собрал практически все известные тогда возражения против теории естественного отбора — те самые, что активно использовались европейскими критиками в годы «затмения». Как мы видели в прошлой главе, многие из них были вполне справедливыми. Но имя Данилевского не пользовалось громкой известностью, да и мало кто из читателей мог одолеть его солидных размеров трехтомник. «Дарвинизм» пылился на полках книжных магазинов, в то время как сочинения самого Дарвина выпускались все новыми и новыми изданиями и в новых переводах.
А вот «Происхождение видов» пришло в Россию не сразу. Подпольный человек вряд ли мог читать главное сочинение Дарвина (разве что в немецком издании, да и то маловероятно). Достоевский писал первую часть своей повести в 1863 г., когда русский перевод «Происхождения», выполненный профессором ботаники Московского университета Сергеем Рачинским, еще только готовился к печати. К тому времени книга была доступна в немецком (1860), голландском (тогда же) и французском (1862) переводах. Именно немецкий перевод стал главным источником сведений о дарвинизме в России в начале 1860-х гг. Но и оттуда герой Достоевского не мог ничего вычитать про «обезьяну», тем более что сакраментальная дарвиновская фраза о том, что его теория прольет новый свет на происхождение человека, в немецком издании отсутствовала…
Таким образом, можно считать установленным, что широкие круги русских читателей узнавали о теории Дарвина не из первых рук, а из многочисленных пересказов и популярных изложений, авторы которых опирались как на немецкий перевод, так и на свои собственные измышления. Университетские профессора рассказывали о дарвинизме студентам на лекциях, прогрессивные публицисты излагали теорию как новейшее слово в науке, нанесшее сокрушительный удар по «суевериям», а публицисты консервативные пересказывали ее, чтобы затем опровергнуть. Как и в зарубежной Европе, большинство русских читателей интересовалось не научной составляющей дарвинизма, а его возможным влиянием на общество, мораль и религию. Непременно вставал и животрепещущий вопрос о происхождении человека, об «обезьяне», о которой, как мы помним, Дарвин в «Происхождении видов» благоразумно умолчал. Эти толки и пересуды вполне могли дойти и до подпольного человека в его «дрянной скверной квартире».
Не знать и не рассуждать о дарвинизме в тогдашнем образованном обществе, вероятно, считалось признаком дурного тона.
Новая теория попала в России на весьма благодатную почву. Начало 60-х гг. позапрошлого века в нашем отечестве было временем очень и очень интересным. Почти все авторы, писавшие о триумфальном пришествии Дарвина в Россию, начинали свой рассказ с тяжелого и обидного поражения в Крымской войне, показавшего всем мыслящим людям, что дела «в Датском королевстве» идут неважно и надо срочно что-то менять. Понимал это и молодой царь Александр II, инициировавший проведение в стране масштабных реформ, равных которым не было с эпохи Петра Великого. Как и Петр в свое время, русские «верхи» и интеллигенция обратились за опытом к Европе. По словам американского историка Джеймса Биллингтона, поражение в войне стало «гибельным для напыщенного самодовольства николаевской России и оставило ощущение национальной неполноценности с одной стороны, а с другой — стимулировало новшества и реформы». Традиционные союзницы России — Пруссия и Австрия — не пришли ей на помощь, поэтому страна была вынуждена обратиться к «победоносным либеральным державам Запада, Франции и Англии, в поисках технического и идейного обновления». Русский философ Василий Розанов позднее писал, что в начале 1860-х гг. страна напоминала «огромную доменную печь, которая горела, пылала и с запада жадно тянула только горючий материал, черный каменный уголь для своего пылания». В первую очередь «топливом» служили новые идеи: научные, философские, экономические. Дарвин со своими «Происхождением» и пресловутой «обезьяной» угодил в самую гущу борьбы мнений, разделившей Россию того времени на ряд противоборствующих лагерей. Умы будоражились последними открытиями в области естественных наук, с головы на ноги (или с ног на голову, если угодно) переворачивавшими привычное и уютное, веками складывавшееся мировоззрение.
«Продвинутая» молодежь обоего пола увлекалась физиологией, анатомией и химией, мечтала об учебе в германских университетах, горячо спорила на научные и социальные темы. Мистика и религиозность у нового поколения были не в почете. Старики, как старикам и полагается, недовольно брюзжали. Престарелый поэт Петр Вяземский в 1866 г. писал:
Одно теперь у нас в предмете:
Познанье гадов, их примет,
Чтоб доказать, что в Божьем свете
Душе и Богу места нет.Не надо старых нам игрушек:
Не в анатомию страстей,
А в анатомию лягушек
Впились Бальзаки наших дней.
«Вскрытие лягушек» стало одним из стереотипов или, выражаясь современным языком, мемов того времени, описывавших младое племя, вошедшее в историю государства Российского под именем нигилистов. Nihil по-латыни — «ничто». Этимологию этого слова можно понимать двояко. То ли «ничто» не должно остаться от одряхлевшего, умирающего мира, ценности и нормы которого («старые игрушки») нигилисты с громким смехом отвергали. То ли «ничто» в старом, загнившем мировоззрении не следует принимать всерьез. А скорее всего, и то и другое разом.
Конечно, на голом отрицании ничего не создашь. Построить новый, гораздо лучший мир поможет «позитивное знание», основанное на достижениях естественных наук. Вот почему самый известный нигилист — Евгений Базаров из тургеневского романа «Отцы и дети» — сделался врачом, а не философом или филологом, и увлеченно препарирует лягушек.
Но этот литературный герой, гроза наивных «отцов», выглядит бледно в сравнении с реальным «главой нигилистов», радикальным публицистом Дмитрием Писаревым, в сочинениях которого нигилистское умонастроение выразилось наиболее ярко и последовательно. Уже в возрасте 21 года — удивительно рано по нынешним меркам — этот юноша добился известности в «передовых» кругах и очень скоро приобрел огромное влияние на студенчество и интеллигенцию, ратуя за уничтожение всей старой «домостроевской» России. Судьба отпустила Писареву чуть больше 27 лет жизни (четыре из них он провел в заключении в Петропавловской крепости «за политику»), но он сумел использовать их крайне эффективно. Бить, крушить, ломать направо и налево, не оставляя камня на камне, — так звучал выдвинутый им «ультиматум нашего лагеря» (см. эпиграф к этой главе). Не согласны — вам же хуже: по головам пойдем, за топоры возьмемся, а своей цели достигнем.
Теория Дарвина очень приглянулась Писареву. Конечно, его мало интересовала ее биологическая суть, главным было то, что дарвинизм оправдывает борьбу со старым миром. «Закон развития» требует, чтобы дряхлое и отжившее уступало место новому, прогрессивному. Этого нельзя добиться без яростной борьбы. Сидя в крепости, Писарев работает над огромной статьей о дарвинизме, опубликованной в 1864 г. под названием «Прогресс в мире животных и растений». По свидетельствам современников, для многих русских людей именно она послужила главным источником знаний о теории Дарвина. В статье Писарев довольно обстоятельно, глава за главой, пересказывает и комментирует «Происхождение видов», а заодно прохаживается по поводу ошибок, допущенных в переводе профессором Рачинским. Писарев вовсе не позиционировал себя как ученого-биолога. Он обращался к самому широкому кругу читателей:
Для нас, для простых и темных людей, открытия Дарвина драгоценны и важны именно тем, что они так обаятельно просты и понятны; они не только обогащают нас новым знанием, но они освежают весь строй наших идей и раздвигают во все стороны наш умственный горизонт. <…> Я совсем не хочу, чтобы вы по моим статьям учились естествознанию; я хочу только, чтобы мои статьи шевелили вашу любознательность, доводили до вашего сведения слабый отголосок великих движений европейской мысли и разгоняли хоть немного вашу умственную дремоту.
Популяризаторского таланта «простому и темному» Писареву было не занимать. Под его бойким пером сложные биологические концепции преображались так, что любому мало-мальски грамотному читателю все становилось ясно как белый день. Жертвуя точностью и научностью, Писарев выигрывал в образности и доходчивости. Вот знаменитый пассаж из его статьи, в котором растолковывается, что такое дарвиновская борьба за существование :
Жить на белом свете — значит постоянно бороться и постоянно побеждать; растение борется с растением, травоядное животное борется с растением и с травоядными, плотоядное — с травоядным и с плотоядным, крупные животные — с мелкими, например: бык с какою-нибудь мухою, которая кладет ему свои яйца в ноздри и разводит у него в носу целую губительную колонию, или человек с крошечною американскою блохою, которая поселяется вместе с своим потомством под ногтем его ноги и производит таким образом смертельное воспаление, или вообще все высшие животные — с мельчайшими паразитами, живущими в их внутренностях и причиняющими очень часто опасные болезни. <…> Родиться на свет — самая простая штука, но прожить на свете — это уже очень мудрено; огромное большинство органических существ вступает в мир, как в громадную кухню, где повара ежеминутно рубят, потрошат, варят и поджаривают друг друга; попавши в такое странное общество, юное существо прямо из утробы матери переходит в какой-нибудь котел и поглощается одним из поваров; но не успел еще повар проглотить свой обед, как он уже сам, с недожеванным куском во рту, сидит в котле и обнаруживает уже чисто пассивные достоинства, свойственные хорошей котлете. <…> Сколько миллионов птиц питается, например, зернами и насекомыми! Каждой птице надо съесть в день сотни мошек или семечек, и, следовательно, каждый раз, как она разевает свой клюв, одним органическим существом становится меньше.
Попробуйте возразить! Это была поистине виртуозная интерпретация дарвинизма. Писарев изложил идею Дарвина, расставив акценты по-своему, так, как ему нужно. Проповедник социальной борьбы, он и в мире живых организмов увидел непрерывную схватку за жизнь — свирепую, беспощадную и бескомпромиссную. Мир, который он изображает, — это, используя расхожее английское выражение, a dog-eats-dog world (дословно: «мир, где пес пожирает пса»). Кровь льется рекой, страдания неисчислимы, но борьба всех со всеми естественна, неизбежна и даже необходима.
Сам же Дарвин подчеркивал, что термин «борьба за существование» — не более чем метафора и он далеко не всегда подразумевает под ней кровавую схватку. Совсем наоборот, во множестве случаев эта «борьба» протекает мирно и незаметно, без мордобоя, рукоприкладства и пожирания друг друга.
Возьмите «тихую» конкуренцию растений за свет и воду или борьбу животных за выживание в суровых климатических условиях. Когда в умеренных широтах случаются малоснежные и морозные зимы, залегшие в спячку грызуны в массе замерзают в своих норах. Но их шансы погибнуть неодинаковы. Выживут, вероятнее всего, самые предусмотрительные зверьки, хорошо подготовившиеся к зиме, нагулявшие перед спячкой много жира. Именно они и выйдут победителями в борьбе за существование, в данном случае совершенно бескровной, далекой от нарисованной Писаревым страшной картины. На страницах «Происхождения видов» Дарвин утешал читателей и себя самого, утверждая, что в природе борьба за существование идет не постоянно, а с перерывами и что при этом «не испытывается никакого страха, что смерть обыкновенно разит быстро и что сильные, здоровые и счастливые выживают и множатся».
Читайте также
Впрочем, Дарвин не мог бы желать лучшей рекламы своей теории, несмотря на перехлесты и прямые ошибки, допущенные Писаревым. Он был кумиром читающей молодежи, усваивавшей из его полемических статей азы нового взгляда на мир. В начале 60-х гг. XIX в. русские гимназисты учились по учебнику Юлиана Симашко, из которого они могли узнать, что, хотя в мире происходят постоянные перемены (сезонные изменения, разрушение горных пород, опустынивание), все они как бы заложены в природе уже существующих явлений. Ничего по-настоящему нового не возникает, ведь «с окончанием творения прекратилось образование новых вещей». В предисловии к учебнику Симашко писал, что «весь физический мир управляется немногими простыми законами, что все разнообразие его явлений есть выражение всеблагой воли Божественного Миростроителя».
С точки зрения нигилизма и нигилистов все это — давно отжившие доктрины, архаичный и вредный хлам, одним словом — ничто.