Дым рассеялся: как человечество разлюбило романтику курения

Контекст культуры

У курения долгое время была довольно благородная репутация. Иллюзий насчёт соотношения вреда и пользы не имелось — никто особенно не обманывался. И тем не менее делали осознанный выбор в пользу эффектного дымления.

Визуальное восприятие эстетики курения XX века во многом сформировалось благодаря кинематографу. Дым и многозначительное томное курение в кадре могли иметь сильный художественный эффект наравне с хорошим диалогом. Хамфри Богарт в «Касабланке» (1942) курил, как будто сигарета была последним предметом, удерживающим его внутри реальности. У Жан-Люка Годара герои «На последнем дыхании» (1960) почти не выпускают сигарету из рук: Жан-Поль Бельмондо копирует манеры Богарта, а вместе с ними и саму идею мужественной обречённости. В «8½» Феллини (1963) дым клубится вокруг режиссёров, актрис и любовниц как отдельный персонаж — признак творческого хаоса и элемент красивой усталости. Но за этой ширмой не было ничего, кроме вреда и саморазрушения.

Американский нуар вообще невозможно представить без табака. В «Глубоком сне» (1946) сигарета была продолжением мужского одиночества. В «Двойной страховке» (1944) — частью сексуального напряжения. Женщина, медленно выпускающая дым в кадре, автоматически казалась опасной. Мужчина с сигаретой — сложным. Кино научило зрителя считывать курение как показатель внутренней глубины задолго до того, как это выражение придумали маркетологи.

Штирлиц в исполнении Вячеслава Тихонова в «Семнадцати мгновениях весны» (1973) курил с невозмутимостью, превращавшей сигарету в атрибут почти сверхчеловеческого самообладания. На фоне запрета курения в рейхсканцелярии герой нарушал это правило, демонстрируя жест внутренней свободы и хладнокровия. А Светлана Светличная в роли Анны Сергеевны из «Бриллиантовой руки» (1969) с сигаретой, томным взглядом и полумраком красной комнаты фактически закрепила в массовом сознании образ роковой женщины советского кино.

Часто в военных фильмах использовали курение как форму мужского братства. В картинах вроде «В бой идут одни “старики”» (1973) или «Они сражались за Родину» (1975) эпизоды с перекурами были моментами короткой передышки между страхом, усталостью и ожиданием смерти. Бытовой и обыденный жест курения в этих сценах выглядел не как вредная привычка, а как способ сохранить ощущение нормальности внутри катастрофы.

В литературе XX века дела обстояли не менее убедительно. Так, у Керуака сигареты были частью бесконечного движения и усталой свободы. У Буковского — элементом ежедневного самоуничтожения, почти бытовой формой отчаяния. Позднесоветский интеллигент с сигаретой в отечественной литературе — образ почти канонический: кухонные разговоры, прокуренные пальцы, бесконечные споры и рассуждения о смысле жизни. Курение было не столько атрибутом вредной привычки, сколько признаком внутренней сложности.

Джазовые обложки пластинок 1950-х, рок-музыканты 1970-х, гранж 1990-х — сигарета была частым аксессуаром музыкантов. Молодой Игги Поп с сигаретой производил впечатление человека, которому нечего терять. Серж Генсбур превратил собственную зависимость в часть публичного обаяния.

Отдельный вид профанации — табачная реклама. Она никогда показывала реальность. В таком маркетинге продавалась не продукция, а образ жизни — иллюзорная картинка, которую рисовала эта же реклама. Вместо медленного разрушения организма в роликах и на страницах глянца была показана красивая жизнь. Мужчина с сигаретой выглядел независимым одиночкой, женщина — воплощением уверенности и внутренней силы. На самом же деле покупатели приобретали тяжёлую зависимость, которая нисколько не украшала привычный образ жизни.

Иллюзия оказалась слишком соблазнительной для целого столетия, измученного войнами, скоростью изменений, например, научно-технической революции, одиночеством и городским шумом.

В этом смысле сигарета будто совпала с ритмом всего XX века. Она была быстрым способом справляться с вызовами времени, изменениями, этакой маленькой передышкой внутри бесконечного движения. Сегодня человек, почувствовав тревогу, открывает приложение для медитации, записывается к психотерапевту или уезжает на ретрит в лесной домик с панорамными окнами. Полвека назад он просто выходил курить.

Художественный приём/урон

Перекур был едва ли не главным социальным ритуалом позднего модерна. В сериале «Безумцы» (2007–2015) герои курят между или во время буквально каждого действия: пока обсуждают рекламные кампании, изменяют друг другу, переживают экзистенциальные кризисы, всё окутывается облаком дыма. Табак там становится почти метафорой эпохи, которая ещё не научилась говорить о тревоге напрямую.

Так, в советских НИИ было разрешено курить в лабораториях, в редакциях — возле открытых форточек, в барах девяностых — прямо за стойкой. С учётом распространения курения люди легко знакомились через сигарету. Просили прикурить, жаловались на начальство, молчали рядом. Дым создавал странную форму близости между чужими людьми. Как кружок по интересам: общее хобби сближает.

Так и в советской производственной комедии: курилка — пространство реальной жизни. В «Служебном романе» (1977) сотрудники статистического учреждения бесконечно курсируют между кабинетами, лестницами и местами для перекура — именно там блуждают сплетни, в воздухе витает флирт и происходят неловкие признания, которые не вполне органичны для официального советского быта. Пока Новосельцев мнётся перед разговором с Калугиной, а служащие обсуждают друг друга вполголоса, сигарета получается символом неформальности действия.

Курение почти не ассоциировалось с опасностью. Эта привычка использовалась как художественный приём в литературе и кинематографе. Её использовали режиссёры, фотографы, писатели, рекламщики: дым в кадре помогал создавать напряжение или, напротив, неформальность ситуации, ощущение внутренней сложности героя, его обыденность и близость читателю или зрителю. Курение становилось частью визуального языка XX века.

Но прогресс и осознанность XXI века изменили такой подход. Так, в 2013 году в России приняли антитабачный закон: реклама табака практически исчезла, курение запретили в большинстве общественных мест, а кино и телевидение впервые начали сопровождать сцены с сигаретами предупреждениями о вреде курения.

Сегодня прямая реклама табака, никотинсодержащей продукции, кальянов и курительных аксессуаров запрещена. Демонстрация курения в кино всё ещё допустима, если это является частью художественного замысла, но должна сопровождаться предупреждением о серьёзном уроне, который последует за вредной привычкой. Это касается и старых фильмов с курящими. Идея медленного угасания перестала казаться такой уж красивой.

Коварная опасность 

Психологи утверждают: человек тянется к сигарете не из любви к табаку. Один курит, чтобы взбодриться и удержаться на плаву посреди усталости. Другой — чтобы получить короткое ощущение покоя и спокойствия. Третьему важен сам ритуал: щелчок зажигалки и несколько минут одиночества на балконе, никуда не торопясь.

Иногда курение становится частью коллективности, порой — способом спрятаться от неё. Но почти всегда за ним стоит попытка справиться с собственным состоянием.

Сигарета действительно умеет создавать иллюзию облегчения. Но какой ценой. Никотин быстро добирается до мозга, заставляя организм выбрасывать дофамин — вещество, связанное с удовольствием и чувством награды. На несколько минут становится немного спокойнее. Но затем, как обычно это и бывает с попыткой быстро отдалиться от проблемы, уровень никотина падает, появляется раздражение, внутреннее беспокойство — и рука снова тянется к пачке.

В этом есть что-то почти трагическое: сигарета даёт человеку облегчение от состояния, которое сама же и производит.

При этом физиология курения удивительно прозаична по сравнению с его культурным ореолом. В табачном дыме содержится более 7 тыс. химических соединений, десятки из которых признаны канцерогенами. Никотин формирует зависимость, угарный газ нарушает снабжение тканей кислородом, токсичные вещества повреждают сосуды, сердце и лёгкие. По данным ВОЗ, ежегодно от последствий курения умирают более 8 млн человек. Курильщики в среднем теряют 10–15 лет жизни.

Опасность курения коварна именно своей медленностью. Оно не похоже на катастрофу — скорее на постепенное угасание. Человек привыкает к утреннему кашлю, тяжёлому дыханию, внезапной усталости. Организм долго терпит, приспосабливается, пытается компенсировать разрушение, пока однажды не оказывается, что тело живёт в режиме хронической обороны. Это влияет на сердце и сосуды, может провоцировать развитие онкологических заболеваний. Вовремя заметить симптомы можно в ходе диспансеризации, которая проводится по нацпроекту «Продолжительная и активная жизнь».

Перекур окончен

Особенно странно вспоминать, насколько долго курение считалось почти нормой. Общество осуждало алкоголизм, но к сигарете относилось снисходительно, почти нежно. Курящий человек редко воспринимался как зависимый — скорее как нервный, талантливый, сложный. Культура вообще долго романтизировала саморазрушение. Усталость считалась признаком востребованности. Художник должен был быть измученным, журналист — курящим, музыкант — несчастным. Сигарета не решала проблему тревоги, а лишь временно приглушала симптомы никотиновой зависимости, одновременно усиливая нагрузку на организм.

И всё же постепенно и эта эстетика начала трескаться. Сегодня забота о психике уже не кажется чем-то постыдным или смешным. Сон превратился в предмет роскоши. Спорт — в способ удержать себя в этом мире. Психотерапия — в атрибут ментальной гигиены.

Вряд ли это означает, что современный человек стал спокойнее. Скорее наоборот: тревоги стало больше, возросла осознанность, мы больше слушаем себя и пытаемся ещё пристальнее прислушаться. В XXI веке увеличивается понимание того, что кругом и так слишком много разрушительного, чтобы ещё и по своей воле методично наносить себе урон.

На этом фоне сигарета постепенно теряет прежнюю романтику. Дым больше не выглядит знаком внутренней глубины — скорее архаизмом, признаком усталости эпохи, которая слишком долго считала саморазрушение красивым.

Электронка, ванилька и EVALI

Коммерческий рынок адаптировался к современным условиям и научился говорить на новом языке. Появились вейпы. Они стали продолжением той же истории, но в другом воплощении.

Вейп продают не как вредную привычку, а как элемент комфортной жизни. Количество общественных пространств, где можно затянуться вейпом, в разы больше, чем мест, где можно закурить табак. А вкус манго, клубники или ванильного десерта маскирует идею зависимости.

В сущности, изменился только язык рекламы и способ её преподнесения. Раньше табак обещал свободу, а теперь — комфорт.

А что теперь?

И всё же главная перемена последних лет связана не с медициной и не с запретами. Она связана с тем, что культура постепенно перестаёт восхищаться человеческим саморазрушением. Забота о себе больше не выглядит проявлением слабости. Отказ от сигареты — тоже. Скорее наоборот: знакомый, отказывающийся за ужином в ресторане от алкоголя или использующий антиникотиновые пластыри, воспринимается как человек осознанный — желающий восстановить контроль над своим телом и разумом.

Минздрав России в прошлом году отмечал существенное снижение числа курильщиков в стране за прошедшие 15 лет, подчёркивая усилия государства. Изменение отношения к сигарете — общемировая тенденция: ВОЗ также фиксирует падение интереса к курению. По данным организации, с 2000 по 2024 год количество потребителей табака сократилось с 1,38 млрд до 1,2 млрд.

Пожалуй, в этом и есть главный сдвиг эпохи. Курение всё реже воспринимается как красивый жест маскулинности и всё чаще — как попытка справиться с тревогой дешёвым способом, который в итоге делает тревогу только сильнее, а в долгосрочной перспективе наносит серьёзный вред организму.

Наверное, поэтому сегодня так важны пространства, где отказ от курения перестаёт быть личной борьбой на истощение. Существуют сообщества единомышленников и экспертов вроде сообщества «Давай бросать» во «ВКонтакте», которое поддерживается национальным проектом «Продолжительная и активная жизнь». Они работают без назидания и упрёков. Здесь врачи и люди, бросающие курить, помогают друг другу выбраться из зависимости — и обнаружить, что взрослость выглядит иначе.