Откуда берется страх общения и как перестать стесняться

Откуда берется страх общения и как перестать стесняться

Доктор Лавкрафт, или Как я перестал переживать и научился бояться

В 2015 году вокруг фантастической премии World Fantasy Award разгорелся скандал: вместо бюста Говарда Филлипса Лавкрафта, который вручали лауреатам сорок лет кряду, символом премии стало абстрактное дерево. Причина — политкорректность: Лавкрафт известен не только своим вкладом в литературу ужасов, но и расистскими взглядами.

Всё, впрочем, не так просто. Лавкрафт был соткан из противоречий. Его знали как расиста и антисемита — но женился он на еврейке и не выяснял у друзей, какой они крови. Он был нелюдимым мрачным мизантропом — но десятки приятелей считали его добродушным и бескорыстным человеком. Он верил в миф об арийцах и восхищался «зычным боевым кличем голубоглазого светлобородого воина», но сам однажды застрелил белку и так извелся угрызениями совести, что поклялся больше никогда не охотиться.

Мрачный и честный, наивный и проницательный, ехидный и обаятельный Лавкрафт был воплощенным противоречием. Только такой человек и смог бы создать самую причудливую литературную вселенную.

Говард Филлипс Лавкрафт родился в американском городишке Провиденс в семье ювелирного коммивояжера Уинфилда Скотта. Когда Говард был совсем маленьким, Уинфилд сошел с ума и отправился в психиатрическую лечебницу, где и провел остаток дней. Будущего писателя с матерью приютил дедушка Уиппл ван Бюрен Филлипс, рисковый предприниматель и земельный спекулянт. Детство Лавкрафта прошло в его хаотично выстроенном трехэтажном дощатом доме, окруженном обширными угодьями, ухоженными аллеями, деревьями, фруктовым садом, фонтаном и небольшой конюшней.

Кареглазый и златокудрый Говард был малышом не только очаровательным, но и не по годам развитым: к трем он научился читать, а в четыре — писать. У дедушки Уиппла была самая большая в городе библиотека, и мальчик с детства погрузился в мир готической прозы и античной литературы. Но главной любовью стали «Сказки 1001 ночи». Пятилетний Лавкрафт влюбился в книгу и страстно возжелал стать арабом. Кто-то из взрослых придумал ему прозвище Абдул Альхазред: то ли в честь дальних родственников по фамилии Хазард, то ли из-за любви мальчика к чтению — all-has-read. Прозвище стало одним из его псевдонимов, а позже Абдул стал одним из персонажей Лавкрафта. Именно этот безумный араб написал «Некрономикон».

Лавкрафт вообще был крайне впечатлительным мальчиком. В другой раз он увлекся Древним Римом, взял псевдоним Луций Валерий Мессала, соорудил возле дома алтари Пану, Аполлону и Афине и высматривал дриад и сатиров в сумеречных лесах и полях. Воображаемые дриады и книги заменяли мальчику друзей. С окрестными детьми он не общался, но любил неожиданно выпрыгивать из-за кустов. Их бессюжетные игры казались Говарду бессмысленными, и он выдумывал свои — например, поджигал траву на соседнем поле.

С шести лет Лавкрафт начал видеть кошмары. В снах к нему прилетали перепончатокрылые и шипохвостые чудовища (Лавкрафт прозвал их «ночными мверзями»), хватали за живот, уносили в серую пустоту и сбрасывали на горы.

Образы чудищ подсознание Говарда явно позаимствовало из гравюр Доре к «Потерянному раю», а сами твари из снов вскоре перелетели на страницы его рассказов.

В 1898 году в больнице скончался отец Говарда. Он оставил сыну довольно приличное наследство и свой старомодный гардероб: черные пиджаки и жилеты, полосатые брюки, коллекцию аскотских галстуков и трость с серебряным набалдашником. Это экстравагантное одеяние позже стало частью образа самого Говарда.

Позже умер и дедушка Лавкрафта, и семья была вынуждена переехать в более скромные апартаменты. Эти события сильно подкосили юношу, и в 1908 году у него случился нервный срыв, из-за которого он ушел из школы. Среднего образования писатель так и не получил.

В 14 лет Лавкрафт написал свое первое серьезное произведение — рассказ «Зверь в пещере» — о человеке, который сражается в темноте мрачной пещеры с огромной белой обезьяной. В финале оказывается, что тварь была человеком, давно потерявшим человеческий облик. В этом рассказе уже видны черты лавкрафтовского стиля: тяга к загадкам без ответов, вычурно-отстраненная манера повествования, искренность на грани с наивностью. Чуть позже, уже уйдя из школы, юноша открыл для себя Эдгара По и Конан Дойла. Благодаря рассказам о Холмсе Лавкрафт даже сдружился с несколькими соседскими мальчишками. Они организовали «Провиденское детективное агентство», обзаведясь уставом, жестяными значками, фонариками и наручниками из бечевки. У них даже было оружие. Десятилетние приятели мальчика носили с собой пистонные и водяные пистолеты, а инспектор Лавкрафт щеголял боевым отцовским револьвером.

Лавкрафт твердо решил стать писателем и обзавелся подержанной пишущей машинкой «Ремингтон». Печатать на ней он так и не научился, до конца жизни набирая текст двумя указательными пальцами. От руки он тоже писал, изводя огромные суммы на дешевые текущие авторучки. В молодости его почерк был четким, но с годами становился неразборчивым. Мать одного из друзей по переписке как-то всерьез приняла каракули Лавкрафта за арабскую вязь.

Машинка была не единственной технической новинкой, которую Лавкрафт приобрел, но так и не освоил. В юности он купил фотоаппарат «Брауни-2», а позже — «Кодак», но не брал их с собой в поездки.

Около 1907 года он записал пару песен на звукозаписывающую машину Эдисона. На записи глухой тенор Лавкрафта напомнил ему «вой подыхающего фокстерьера». От испуга Говард выронил и разбил пластинку, оставив мысли о карьере певца.

Еще в школе Лавкрафт начал издавать научно-популярные газеты и со временем сделал из этого хобби способ заработка — хотя и весьма небольшого. В 1918 году Лавкрафт обнаружил, что графоманы готовы платить ему за то, чтобы он проходился по их писанине, приводя ее в человеческий вид. Сперва он только исправлял орфографические ошибки, но порой переписывал особо запущенные рассказы почти целиком.

Лавкрафт стал «литературным негром» — иронично, учитывая его настороженное отношение к другим национальностям. Именно эта работа стала его главным оплачиваемым занятием, приносившим до трех четвертей дохода. Возможно, многие произведения мастера до сих пор неизвестны нам просто потому, что они подписаны чужими именами.

В 1919 году мать Лавкрафта Сара пережила нервный приступ и попала в ту же лечебницу, где умер ее муж. Два года спустя ее не стало. Летом 1921 года еще сраженный этим известием Говард встретил на конференции журналистов-любителей Соню Грин, очаровательную еврейку, дочь русских эмигрантов из-под Чернигова. Вскоре они поженились, Лавкрафт, уже ставший публиковать свои рассказы в журнале Weird Tales, переехал к ней в Бруклин. Кажется, дела наконец пошли в гору.

На деле все оказалось не так радужно. В карьере Говарда падения следовали за подъемами, в шумном Нью-Йорке ему не нравилось (однажды националисту Лавкрафту пришлось соседствовать — о ужас! — с сирийцем). Лавкрафту предложили стать редактором Weird Tales, но для этого нужно было переехать в еще более шумный Чикаго — провинциал Говард и подумать об этом не мог. Вдобавок Соня серьезно заболела, ее шляпный магазин разорился, а вскоре развалился и их брак. Безрадостные нью-йоркские годы вдохновили писателя на рассказы «Заброшенный дом», «Кошмар в Ред-Хуке» и «Он», и в 1926-м Лавкрафт с облегчением вернулся в тихий Провиденс.

Следующее десятилетие стало самым продуктивным в жизни Говарда. Появились «Зов Ктулху», «Хребты Безумия», «Тень из безвременья» — те повести и рассказы, которые стали его визитными карточками. Это были короткие произведения, кишащие невообразимыми ужасами, не поддающимися разуму сущностями и культистами — как правило, смешанной крови и с психическими отклонениями.

Обычные же люди, сталкиваясь с этими тайнами, седели, сходили с ума и погибали в страшных муках.

Например, поэт-бодлерист Джастин Джеффри (которого Лавкрафт позаимствовал у друга по переписке Роберта Говарда, создателя Конана-варвара) умер в сумасшедшем доме «крича накрик» — можно ли вообразить более необъяснимую и жуткую участь.

Тогда же он продолжал свою знаменитую переписку с десятками приятелей по всей Америке, среди которых был и Роберт Блох, автор хичкоковского романа «Психо». Лавкрафт часто писал письма убористым и совершенно неразборчивым почерком на почтовых открытках, занимая всю оборотную сторону карточки и оставляя лишь пару квадратных дюймов для адреса. Общий объем переписки Лавкрафта оценивают в сотню тысяч писем — в несколько раз больше его прозаического наследия.

В 1936 году мать Роберта Говарда, самого близкого из его друзей по переписке, после операции впала в кому. Узнав, что надежды нет, тот одолжил у знакомого кольт, сел в автомобиль и застрелился. Эта потеря окончательно подкосила Лавкрафта. Он впал в депрессию, и примерно тогда же у него начал развиваться рак кишечника. Говард Лавкрафт пережил своего друга лишь на несколько месяцев, истощенный, потерявший всех близких, так и не получивший признания и израсходовавший талант на переписывание чужих черновиков. Друзьям о своей болезни писатель не сообщил. Роберт Блох написал, что, знай он о состоянии Лавкрафта, он на четвереньках пополз бы из Чикаго в Род-Айленд, лишь бы добраться до его больничной койки.

На неприметном надгробии Лавкрафта кроме имени и дат, очерчивающих его недолгий жизненный путь, есть только одна скромная надпись: “I am Providence” — признание в любви маленькому городку, в котором он родился и умер.

Своей посмертной славе Лавкрафт обязан еще одному другу по переписке — Августу Дерлету. Он несколько лет пытался пристроить рассказы Лавкрафта в разные издательства, и в итоге открыл свое. Первый посмертный сборник Лавкрафта вышел в «Аркхэм Хауз» тиражом в 1268 экземпляров. Очень скоро небольшой корпус лавкрафтовских текстов иссяк, но Дерлета это не остановило. В 1945 году он взял несколько черновиков Лавкрафта и, как безумный ученый, на живую нитку сшил из них повесть «Таящийся на пороге» — не по-лавкрафтовски бодрый, почти динамичный триллер. Под совместным авторством Лавкрафта и Дерлета вышло еще несколько десятков рассказов и повестей. На деле это были рассказы Дерлета, вдохновленные сумбурными записками из лавкрафтовской тетрадки или упомянутыми вскользь персонажами.

Поклонники Лавкрафта любят и ненавидят Дерлета. С одной стороны, он эксплуатировал имя Лавкрафта, переиначивая его задумки согласно своим представлениям. Говард писал о непостижимых существах, осознанно не пытаясь объяснить их мотивов и связей между рассказами.

Дерлет систематизировал «Миф Ктулху», создав два противостоящих пантеона — Старших и Древних Богов. Такая битва добра со злом вряд ли впечатлила бы Лавкрафта: в его рассказах царило не космическое противостояние гигантских существ, а чистый и безразлично жестокий хаос.

С другой стороны, именно Дерлет вытащил имя Лавкрафта на свет. Упростив и даже слегка опошлив его творческое наследие, Дерлет помог миру узнать Лавкрафта, безумного новатора, соединившего в своих рассказах ужасы с научной фантастикой.

Чудовищный мир Лавкрафта стал разрастаться гигантским грибком и сам по себе, соединяя в единую вселенную книги разных авторов. В «Жребии Иерусалима» Стивен Кинг упоминает манускрипт «Мистерии червя» из лавкрафтовских рассказов; свои оммажи творчеству Лавкрафта есть у Борхеса и Джойс Кэрол Оутс; Нил Гейман в «Этюде в изумрудных томах» скрестил мир Ктулху с рассказами о Шерлоке Холмсе, которые так любил Говард.

Нравится это кому-то или нет, но Лавкрафт и Дерлет, подобно культисту и его неразумному служке, разбудили какое-то древнее зло, которое прежде лишь по случайности прорывалось в наш мир рассказами Эдгара По или Амброза Бирса. Они создали ту литературу ужасов, которая пугает нас не танцующими скелетами или звоном цепей в готическом замке, а чем-то настолько невероятным, что одна мысль об этом может свести с ума.