Прекрасное

Предательство требует смелости

В издательстве «Corpus» вышла книга Бена Макинтайра «Шпион среди друзей. Великое предательство Кима Филби» о самом известном перебежчике в истории английской разведки. Публикуем отрывок из послесловия к книге, в котором писатель и разведчик Джон Ле Карре вспоминает о своих встречах с коллегой и близким другом Филби.

Николас Эллиотт из МИ-6 был самым очаровательным, остроумным, элегантным, учтивым и бесконечно занимательным агентом из всех, кого я знал. Задним числом он представляется еще и самым загадочным. Сегодня описать его внешность значит вызвать насмешки. Он был bon viveur старой школы. Всегда в ладно скроенной темной тройке. Безукоризненные итонские манеры и радость от человеческого общения.

Худой как щепка, он, казалось, слегка парил над землей под вызывающим углом, с легкой улыбкой на губах и отставленной рукой, в которой стакан мартини или сигарета.

В жилетке, всегда заправленной внутрь, всем видом и манерой речи он напоминал светского денди П. Г. Вудхауса с той только разницей, что говорил он без обиняков, со знанием дела и вызывающе дерзко по отношению к авторитетам.

В период моей службы в МИ-6 мы с Эллиоттом разве что раскланивались. Когда я проходил вступительное собеседование, он сидел в комиссии по отбору. Я стал новобранцем, а он уже был среди грандов на пятом этаже, и его самый громкий шпионский подвиг — вербовку во время войны высокопоставленного офицера немецкого абвера в Стамбуле, которого он вместе с женой тайно вывез в Британию, — приводили нам, стажерам, в качестве примера, чего может добиться находчивый разведчик в полевых условиях.

И он оставался для меня блестящим, недостижимым образцом на протяжении всей моей службы. Весь такой элегантный, входил в главный офис, прочитывал лекцию, посещал оперативное совещание и, пропустив пару стаканчиков в баре для высшего состава, отбывал восвояси.

В тридцать три года, не принеся никакой пользы, я ушел из ведомства. Эллиотт же оставил службу в пятьдесят три, успев поучаствовать практически во всех крупных разведывательных операциях с начала Второй мировой войны. Спустя годы я столкнулся с ним на одной вечеринке.

После бурной карьеры в Сити Эллиотт, пусть и в светской манере, выглядел несколько потерянным. А еще его глубоко задел запрет нашей бывшей конторы на обнародование секретов, по которым, с его точки зрения, давно вышел срок давности. Он считал своим правом и даже долгом перед Историей рассказать правду. И вот тут, похоже, он рассчитывал на меня как на посредника или, если хотите, связного, который поможет должным образом донести его откровения до общества.

В первую очередь он желал со мной поговорить о своем друге, коллеге и заклятом враге Киме Филби.

И вот майским вечером 1986 года у меня дома в Хемпстеде, через двадцать три года после того, как он встретился с Филби в Бейруте и выслушал его частичное признание, Николас Эллиотт открыл мне свое сердце в нашем первом, но не последнем, как потом выяснилось, разговоре. Пусть не все сердце, но какую-то часть.

И скоро стало понятно, что он хочет меня вовлечь в свой мир, чтобы я удивился вместе с ним, разделил его изумление и разочарование по поводу огромности совершенного по отношению к нему предательства, по возможности прочувствовал или хотя бы представил, какого масштаба негодование и боль его вынуждают скрывать рафинированное воспитание и хорошие манеры — не говоря уж про Закон о государственной тайне.

Иногда, пока он говорил, я что-то записывал в блокноте — он не возражал. Просматривая свои записи четвертьвековой давности — только за один присест двадцать восемь страничек от руки, на выцветшей бумаге, с проржавевшей скрепкой в углу, — я испытываю приятное чувство от того, что практически нет никаких вычеркиваний.

Подумывал ли я о будущем романе на основе отношений между Филби и Эллиоттом? Вряд ли. Я уже отработал эту тему в книге «Шпион, выйди вон!». Может, о театре? Пьеса на двоих, Ник и Ким, двадцать лет взаимного расположения — осмелюсь это назвать почти любовью — и грандиозного, безжалостного предательства? Если это входило в мои тайные планы, то Эллиотт их пресек на корню. «Давайте не будем даже думать о пьесе», — написал он мне твердо в 1991-м. И с тех пор я старался об этом не думать.

Как и Филби, Эллиотт, сколько бы ни выпил, никогда не позволял себе сказать лишнее — разве что с тем же Кимом. Как и Филби, он был записным остряком, всегда на шаг впереди тебя, бесшабашный, похабный и чертовски смешной. Однако я, кажется, ни разу не усомнился в том, что все его откровения — не более чем прикрытие, самооправдания уязвленного старого шпиона.

Но если Филби придумывал свои истории, чтобы обмануть противника, то Эллиотт обманывал себя. И, как верно заметил Бен Макинтайр, со временем его рассказы стали повторяться в разных, подчас взаимоисключающих версиях, одна из которых и была поведана мне.

В своих обращенных ко мне монологах — по большей части таковыми они являлись — Эллиотт всячески демонстрировал, как он под руководством Дика Уайта пытался выудить из Филби правду на протяжении десяти лет до дня их прямой конфронтации в Бейруте. Но не всю правду, избави бог! Всю правду Уайт и Эллиотт боялись себе представить даже в страшном сне.

Речь шла о полуправде, такой удобоваримой версии: а именно, со слов Эллиотта, мол, во время войны, что еще как-то можно понять, Ким дал слабину в отношении нашего милого русского союзника и время от времени подбрасывал ему кое-какую информацию; если же Филби решится облегчить душу и все расскажет, мы вздохнем спокойно, а он продолжит заниматься тем, что у него лучше всего получается: играть с русскими в свою игру.

Увы, расследование Макинтайра неопровержимо доказывает, что не было никакой игры в кошки-мышки; когда подозрения начали сгущаться, закадычные друзья, вместо того чтобы столкнуться лбами, пошли дальше плечом к плечу. Сколько загульных вечеринок провели они вместе! В те дни в МИ-6 алкоголь был настолько важной частью культуры, что непьющий выглядел бы подрывником, если не хуже.

Что до утверждений, будто все эти годы он нащупывал бреши в броне своего друга… Пожалуй, Эллиотт в это верил — и, само собой, делал все, чтобы ему поверил я, — ибо в том мире, где они так долго прожили вместе, человек, не верящий в «легенду», считается с оперативной точки зрения человеком конченым.

«Обаяшка, любивший ошарашить. Я знал Филби как облупленного и, конечно, всю семью. Они были мне очень дороги. Никто не умел так возмущаться. Я его допрашивал, а он все это время налегал на скотч, так что под конец мне приходилось буквально впихивать его в такси и отправлять домой. Давал водителю пять фунтов, чтобы тот отволок его наверх. Однажды привез его на вечеринку. Он там всех очаровал и вдруг заговорил о сиськах хозяйки дома. Мол, ни у кого в конторе нет такой груди. Совершенно непристойная шутка. Нашел где обсуждать хозяйские сиськи. Но такой уж он был. Любил оконфузить. Я знал его отца. Он у меня ужинал в Бейруте, а ночью помер. Занятный тип. Все болтал про свои отношения с Ибн-Саудом. Элеанор, третья жена Филби, его обожала. Старик флиртанул с чьей-то супругой и ушел. A через несколько часов его не стало. Его последние слова были: „Господи, как скучно“.

<…>

Есть у меня теория, что когда-нибудь КГБ опубликует продолжение автобиографии Филби. Первая книга оборвалась на 1947 годе. Я думаю, у них в запертом шкафчике должна лежать еще одна. Наверняка в числе прочего Филби посоветовал им навести глянец на своих головорезов. Приодеть, надушить. Сделать утонченнее. Сегодня они выглядят совершенно иначе. Сметливые как черти, гладенькие, первоклассные ребята. Это работа Филби, зуб даю. Нет, у нас даже в мыслях не было его убивать. Но он меня перехитрил. Я полагал, что он хочет сохранить статус-кво».

<…>

Случалось, Эллиотт вспоминал другие истории, с которыми он был связан. Самая нашумевшая — история Олега Пеньковского, полковника ГРУ, передавшего Западу важные оборонные секреты Советов в преддверии кубинского кризиса. Эллиотта бесила книжка, состряпанная ЦРУ, образчик пропаганды периода «холодной войны» — «Дело Пеньковского».

«Кошмарная вещь. Сделали из него святого или героя. А его просто не оценили, и он затаил обиду. Американцы дали ему от ворот поворот, но Шерги [Гарольд Шерголд, руководитель операций МИ-6 в восточном блоке] оценил его по достоинству. У Шерги был нюх. У нас с ним не было ничего общего, но мы отлично ладили. Les extrèmes se touchent [Противоположности сходятся (фр.)]. Я отвечал за работу оперативников, а Шерги был вторым номером. Отлично действовал в поле, с обостренным чутьем, практически не ошибался. И Филби он раскусил очень быстро. Шерголд пригляделся к Пеньковскому и решил: подойдет, и мы его взяли. В шпионском деле поверить в человека — тут нужна смелость. Любой дурак может сказать: „Что-то я не доверяю этому парню. С одной стороны… с другой стороны…“ Нужно быть не робкого десятка, чтобы при виде перебежчика сказать: „Я ему верю“. Шерги сказал, и мы стали с ним работать.

Женщины. В Париже мы подсунули Пеньковскому проституток, а он жалуется, что дело не идет: один раз за ночь, от силы. Пришлось послать нашего врача, и тот ему сделал укол в задницу, чтобы у него стоял. А у нас стоял гомерический хохот, вот для чего стоит жить. Да уж, весело было. Ну как можно было сделать из Пеньковского героя? Хотя вообще-то предательство требует смелости. Это и к Филби относится».

Хотите тоже написать что-то интересное в «Нож»,
но у вас мало опыта? Это не страшно: присоединяйтесь к нашему Клубу! Там мы публикуем тексты читателей,
а лучшим предлагаем стать нашими постоянными авторами.