Партнерский материал

Найдите на фото ноутбук HP и выиграйте поездку в Амстердам или другие призы

Гальванопластика лесов, цветочная грудь и нудные раки: как читать произведения метареалистов

В дополнение к лонгриду про литературу метареализма Денис Ларионов составил антологию стихов метареалистов и их последователей с комментариями. Объясняем, о чем эти сложные тексты и как правильно их читать.

Александр Еременко

Возможно, это самое известное стихотворение Александра Еременко, в котором соединяются (по меньшей мере) две логики: сатирическая, связанная с жизнью теней советских писателей, и экологическая, воспринимающая природу как изощренную технологическую структуру. Когда две эти логики сходятся, они вызывают освободительный смех.


Переделкино

Гальванопластика лесов.
Размешан воздух на ионы.
И переделкинские склоны
смешны, как внутренность часов.

На даче спят. Гуляет горький
холодный ветер. Пять часов.
У переезда на пригорке
с усов слетела стая сов.

Поднялся вихорь, степь дрогнула.
Непринужденна и светла,
выходит осень из загула,
и сад встает из-за стола.

Она в полях и огородах
разруху чинит и разбой
и в облаках перед народом
идет-бредет сама собой.

Льет дождь. Цепных не слышно псов
на штаб-квартире патриарха,
где в центре англицкого парка
стоит Венера. Без трусов.

Рыбачка Соня как-то в мае,
причалив к берегу баркас,
сказала Косте: — Все вас знают,
а я так вижу в первый раз…

Льет дождь. На темный тес ворот,
на сад, раздерганный и нервный,
на потемневшую фанерку
и надпись «Все ушли на фронт».

На даче сырость и бардак,
и сладкий запах керосина.
Льет дождь. На даче спят два сына,
допили водку и коньяк.

С крестов слетают кое-как
криволинейные вороны.
И днем, и ночью, как ученый,
по кругу ходит Пастернак.

Направо — белый лес, как бредень.
Налево — блок могильных плит.
И воет пес соседский, Федин,
и, бедный, на ветвях сидит.

И я там был, мед-пиво пил,
изображая смерть, не муку.
Но кто-то камень положил
в мою протянутую руку.

Играет ветер, бьется ставень,
а мачта гнется и скрыпит.
А по ночам гуляет Сталин,
но вреден север для меня.

Иван Жданов

Отталкиваясь от отчетливо религиозного образа (куст), Жданов при помощи виртуозных языковых игр и густой метафорики создает почти мистерию на почти бытовом материале, отдельные части которой не поддаются однозначной интерпретации. Читательский взгляд скользит по тревожной картине, пораженный сложностью открывшегося ему мира.


Рапсодия батареи отопительной системы

Вскрывающий небо ущербным консервным ножом,
бросающий сверху пустую цветочную бомбу,
крутой полумесяц на клумбе развернут, как скатерть.

А розовый куст, восходящий над краем стола,
бронхитом трясет и сорит никотиновой солью,
клубясь и блестя в негативном ознобе рентгена.

Так выглядит каждый сидящий напротив меня,
особенно возле стакана густого портвейна,
вдвоем с сигаретой, глядящей с печалью трамвайной,
таким я кажусь для того, кто заметит меня.
И что ни лицо во вселенной, то водоворот,
затянутый наглухо спелым комфортом болот.

От рощ, иссеченных в табачном кристалле кафе,
внебрачные реки, давясь отопительным пивом,
в свои батареи уводят чугунным напевом
глухого Орфея, и кажется пьяным Орфей.

Я ввинчен в кружение вод, у меня впереди
чугунные русла и роза в цветочной груди.

Лицо во вселенной срывает с резьбы небосвод.
Пурпур объявлен — роза придет!

Вдруг стало темно, точно внутри этого «вдруг».

Круче и круче круг отлученных вод от лучей,
от неба отъединенных вод.
Облаком быть не дано!
Богом рек, морей, зыбей
не дано быть!

Молитва твоя — молотьба букв,
стук по газете
твердых дождей чугунного сплава,
зреющих слева направо,
сверху вниз.

Дождь орошает сухой линотип.
Буквы растут. Стебли срезают.
Бумагу кладут на стерню —
вот и газета.

Небо срывается сверху столбцами газет.
Пятки Орфея изрезаны в кровь,
Пурпур объявлен — роза придет!

Чайник в обнимку со словом «вода»
к речке идет, а в слове «вода»
накипь, как в чайнике.

Пить! Пить! Пить!

А река-то, пить-пить, огорожена сплошь батареями.
Некуда выдох свой поместить.

Я, распластавшись, лежу на песке, создающем меня.
А река, поднимаясь со дна, как облако, любит меня.

Облако входит в себя, становясь незримым.
Светящийся розовый куст, коллапсируя, входит ко мне.
То — куст, убеленный словами, несущими воду.

То — Бог!

Алексей Парщиков

Этот текст включен в цикл «Сомнамбула», по мотивам которого арт-группа АЕС намеревалась снять видео. Визуальное произведение, к сожалению, не было сделано, но цикл Парщикова остался: в каждом из включенных в него стихотворений он пытается нащупать (важный в данном случае глагол) способы репрезентации тела и сознания человека конца века, схватывающего мир прикосновениями.


Сомнамбула

С коричневыми губами, с жужжащими желудёвыми волосами,
её очки потемнели сперва, затем налились молоком,
где любовники пересекались носами,
где шел вертолёт коптящий, не помнящий ни о ком.

Я слетел с перекладины и провалился в маки
с идеей подарить тебе зажигалку и нож.
Как перелезающие порог растопыренные нудные раки,
две замедленные претендентки выходят драться на ось.

Озарённые и теряющие наименования,
расцарапанные, как школьная парта, когда я
вижу материк между Шотландией, Данией
и Норвегией, до сих пор не нанесённый на карту.

Это материк дистиллированной воды и белого
шума, там нету ни распада ни огня.
Дуэлянткам взять бы в свидетели Улялюма.
И жаль, что самоубийство избегает меня.

Константин Кедров

Это самое известное поэтическое произведение Константина Кедрова, в котором он выстраивает величественную словесную инсталляцию на бесконечном обмене значений между различными образами. Несмотря на свою вопиющую «авангардность», это довольно традиционный текст, не стремящийся сломать привычное отношение к поэзии.


Компьютер любви

НЕБО — ЭТО ВЫСОТА ВЗГЛЯДА
ВЗГЛЯД — ЭТО ГЛУБИНА НЕБА

БОЛЬ — ЭТО
ПРИКОСНОВЕНИЕ БОГА
БОГ — ЭТО
ПРИКОСНОВЕНИЕ БОЛИ

ВЫДОХ — ЭТО ГЛУБИНА ВДОХА
ВДОХ — ЭТО ВЫСОТА ВЫДОХА

СВЕТ — ЭТО ГОЛОС ТИШИНЫ
ТИШИНА — ЭТО ГОЛОС СВЕТА
ТЬМА — ЭТО КРИК СИЯНИЯ
СИЯНИЕ — ЭТО ТИШИНА ТЬМЫ

РАДУГА — ЭТО РАДОСТЬ СВЕТА
МЫСЛЬ — ЭТО НЕМОТА ДУШИ

СВЕТ — ЭТО ГЛУБИНА ЗНАНИЯ
ЗНАНИЕ — ЭТО ВЫСОТА СВЕТА

КОНЬ — ЭТО ЗВЕРЬ ПРОСТРАНСТВА
КОШКА — ЭТО ЗВЕРЬ ВРЕМЕНИ
ВРЕМЯ — ЭТО ПРОСТРАНСТВО СВЕРНУВШЕЕСЯ В КЛУБОК
ПРОСТРАНСТВО — ЭТО РАЗВЕРНУТЫЙ КОНЬ

КОШКИ — ЭТО КОТЫ ПРОСТРАНСТВА
ПРОСТРАНСТВО — ЭТО ВРЕМЯ КОТОВ

ПУШКИН — ЭТО ВОР ВРЕМЕНИ
ПОЭЗИЯ ПУШКИНА — ЭТО ВРЕМЯ ВОРА

СОЛНЦЕ — ЭТО ТЕЛО ЛУНЫ
ТЕЛО — ЭТО ЛУНА ЛЮБВИ

ПАРОХОД — ЭТО ЖЕЛЕЗНАЯ ВОЛНА
ВОДА — ЭТО ПАРОХОД ВОЛНЫ

ПЕЧАЛЬ — ЭТО ПУСТОТА ПРОСТРАНСТВА
РАДОСТЬ — ЭТО ПОЛНОТА ВРЕМЕНИ
ВРЕМЯ — ЭТО ПЕЧАЛЬ ПРОСТРАНСТВА
ПРОСТРАНСТВО — ЭТО ПОЛНОТА ВРЕМЕНИ

ЧЕЛОВЕК — ЭТО ИЗНАНКА НЕБА
НЕБО — ЭТО ИЗНАНКА ЧЕЛОВЕКА

ПРИКОСНОВЕНИЕ — ЭТО ГРАНИЦА ПОЦЕЛУЯ
ПОЦЕЛУЙ — ЭТО БЕЗГРАНИЧНОСТЬ ПРИКОСНОВЕНИЯ

ЖЕНЩИНА — ЭТО НУТРО НЕБА
МУЖЧИНА — ЭТО НЕБО НУТРА

ЖЕНЩИНА — ЭТО ПРОСТРАНСТВО МУЖЧИНЫ
ВРЕМЯ ЖЕНЩИНЫ — ЭТО ПРОСТРАНСТВО МУЖЧИНЫ

ЛЮБОВЬ — ЭТО ДУНОВЕНИЕ БЕСКОНЕЧНОСТИ
ВЕЧНАЯ ЖИЗНЬ — ЭТО МИГ ЛЮБВИ

КОРАБЛЬ — ЭТО КОМПЬЮТЕР ПАМЯТИ
ПАМЯТЬ — ЭТО КОРАБЛЬ КОМПЬЮТЕРА

МОРЕ — ЭТО ПРОСТРАНСТВО ЛУНЫ
ПРОСТРАНСТВО — ЭТО МОРЕ ЛУНЫ

СОЛНЦЕ — ЭТО ЛУНА ПРОСТРАНСТВА
ЛУНА — ЭТО ВРЕМЯ СОЛНЦА
ПРОСТРАНСТВО — ЭТО СОЛНЦЕ ЛУНЫ
ВРЕМЯ — ЭТО ЛУНА ПРОСТРАНСТВА
СОЛНЦЕ — ЭТО ПРОСТРАНСТВО ВРЕМЕНИ

ЗВЕЗДЫ — ЭТО ГОЛОСА НОЧИ
ГОЛОСА — ЭТО ЗВЕЗДЫ ДНЯ

КОРАБЛЬ — ЭТО ПРИСТАНЬ ВСЕГО ОКЕАНА
ОКЕАН — ЭТО ПРИСТАНЬ ВСЕГО КОРАБЛЯ

КОЖА — ЭТО РИСУНОК СОЗВЕЗДИЙ
СОЗВЕЗДИЯ — ЭТО РИСУНОК КОЖИ

ХРИСТОС — ЭТО СОЛНЦЕ БУДДЫ
БУДДА — ЭТО ЛУНА ХРИСТА

ВРЕМЯ СОЛНЦА ИЗМЕРЯЕТСЯ ЛУНОЙ ПРОСТРАНСТВА
ПРОСТРАНСТВО ЛУНЫ — ЭТО ВРЕМЯ СОЛНЦА

ГОРИЗОНТ — ЭТО ШИРИНА ВЗГЛЯДА
ВЗГЛЯД — ЭТО ГЛУБИНА ГОРИЗОНТА
ВЫСОТА — ЭТО ГРАНИЦА ЗРЕНИЯ

ПРОСТИТУТКА — ЭТО НЕВЕСТА ВРЕМЕНИ
ВРЕМЯ — ЭТО ПРОСТИТУТКА ПРОСТРАНСТВА

ЛАДОНЬ — ЭТО ЛОДОЧКА ДЛЯ НЕВЕСТЫ
НЕВЕСТА — ЭТО ЛОДОЧКА ДЛЯ ЛАДОНИ

ВЕРБЛЮД — ЭТО КОРАБЛЬ ПУСТЫНИ
ПУСТЫНЯ — ЭТО КОРАБЛЬ ВЕРБЛЮДА

ЛЮБОВЬ — ЭТО НЕИЗБЕЖНОСТЬ ВЕЧНОСТИ
ВЕЧНОСТЬ — ЭТО НЕИЗБЕЖНОСТЬ ЛЮБВИ

КРАСОТА — ЭТО НЕНАВИСТЬ К СМЕРТИ
НЕНАВИСТЬ К СМЕРТИ — ЭТО КРАСОТА

СОЗВЕЗДИЕ ОРИОНА — ЭТО МЕЧ ЛЮБВИ
ЛЮБОВЬ — ЭТО МЕЧ СОЗВЕЗДИЯ ОРИОНА

МАЛАЯ МЕДВЕДИЦА — ЭТО ПРОСТРАНСТВО БОЛЬШОЙ МЕДВЕДИЦЫ
БОЛЬШАЯ МЕДВЕДИЦА — ЭТО ВРЕМЯ МАЛОЙ МЕДВЕДИЦЫ

ПОЛЯРНАЯ ЗВЕЗДА — ЭТО ТОЧКА ВЗГЛЯДА
ВЗГЛЯД — ЭТО ШИРИНА НЕБА
НЕБО — ЭТО ВЫСОТА ВЗГЛЯДА
МЫСЛЬ — ЭТО ГЛУБИНА НОЧИ
НОЧЬ — ЭТО ШИРИНА МЫСЛИ

МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ — ЭТО ПУТЬ К ЛУНЕ
ЛУНА — ЭТО РАЗВЕРНУТЫЙ МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ
КАЖДАЯ ЗВЕЗДА — ЭТО НАСЛАЖДЕНИЕ
НАСЛАЖДЕНИЕ — ЭТО КАЖДАЯ ЗВЕЗДА

ПРОСТРАНСТВО МЕЖДУ ЗВЕЗДАМИ —
ЭТО ВРЕМЯ БЕЗ ЛЮБВИ
ЛЮБОВЬ — ЭТО НАБИТОЕ ЗВЕЗДАМИ ВРЕМЯ
ВРЕМЯ — ЭТО СПЛОШНАЯ ЗВЕЗДА ЛЮБВИ

ЛЮДИ — ЭТО МЕЖЗВЕЗДНЫЕ МОСТЫ
МОСТЫ — ЭТО МЕЖЗВЕЗДНЫЕ ЛЮДИ

СТРАСТЬ К СЛИЯНИЮ — ЭТО ПЕРЕЛЕТ
ПОЛЕТ — ЭТО ПРОДОЛЖЕННОЕ СЛИЯНИЕ
СЛИЯНИЕ — ЭТО ТОЛЧОК К ПОЛЕТУ
ГОЛОС — ЭТО БРОСОК ДРУГ К ДРУГУ

СТРАХ — ЭТО ГРАНИЦА ЛИНИИ ЖИЗНИ В КОНЦЕ ЛАДОНИ
НЕПОНИМАНИЕ — ЭТО ПЛАЧ О ДРУГЕ
ДРУГ — ЭТО ПОНИМАНИЕ ПЛАЧА

РАССТОЯНИЕ МЕЖДУ ЛЮДЬМИ ЗАПОЛНЯЮТ ЗВЕЗДЫ
РАССТОЯНИЕ МЕЖДУ ЗВЕЗДАМИ ЗАПОЛНЯЮТ ЛЮДИ

ЛЮБОВЬ — ЭТО СКОРОСТЬ СВЕТА
ОБРАТНО ПРОПОРЦИОНАЛЬНАЯ РАССТОЯНИЮ МЕЖДУ НАМИ
РАССТОЯНИЕ МЕЖДУ НАМИ
ОБРАТНО ПРОПОРЦИОНАЛЬНОЕ СКОРОСТИ СВЕТА —
ЭТО ЛЮБОВЬ

Аркадий Драгомощенко

В этом стихотворении каждый образ рождает еще один образ, но это не отчужденная культурная практика, а почти операция на открытом сердце — в центре языковой воронки находится «я», субъект, претерпевающий движение мысли, переживающий рождения и смерть образов.


В глубине двора пес искрится, цепенеет рощей.
Воображение вспять пятится, подобно волне отлива,
затаскивая в привычное тело (взрезая оконную гладь)
немудреный свой скарб, и когда в мозгу возникает «краб»
(рассудок прибегает к уловке прибавления согласной)
и свет ржавый разом мелеет, где море обвисает на скалах,
и гремучим золотом кишмя блохи кишат в песке
(произнося что-то об облаках), «я» ловит себя на том,
что всю сумму умножающего себя языка
превосходит трещина раскалывающего его предела.

иероглифов кварцевая воронка,
небо втягивающая в свой сверкающий шелест.

Владимир Аристов

Это стихотворение представляет собой цепь визуальных вспышек, внезапно рождающихся в сознании и также внезапно исчезающих. Аристов показывает элементарные (что не значит простые!) структуры мира, состоящие из травматичных образов-представлений.


На каменном школьном крыльце ты лежал,
обнаженный, как нож

В глубине двора черная зелень едва шевельнулась
И шумел дождь во сне чужом

Прекращаемый взмахом ресниц

Ты упавший лежал не прикрытый ничем, юный
ни пергаментом титулов
ни имен, вписанных в книгу вовне
не прикрытый ничем, кроме одежды
(на ступенях, на обшарпанном пенном крыльце)

Снега шум в кулаке твоем, равномерно сжимавшемся
слышен был — это шум
посторонних часов

…перед дверью в нелепую зелени бездну…

Сергей Соловьев

В этом (довольно раннем) стихотворении Сергей Соловьев словно бы калибрует взгляд, настраивает поэтический аппарат и размечает мир, который он будет описывать. Сегодня этот мир разросся до вселенских масштабов, а сам поэт стремится найти разные способы его описания (и поэзия — лишь один из них).


Если верить позднему Витгенштейну, —
мир человека есть мир языка —
будь то Непорочная Дева или стакан портвейна,
юное небо или сохнущий музыкант.
Сухой музыкант или музыкант мокрый —
мир есть то, что о нем говорят.
Вводится термин языковые игры:
наука, религия, диамат.
Игра путь, игра икс, игра проза,
игра в плотно прилегающих ОЗК.
Все т. н. проклятые вопросы
лежат за пределом возможностей языка.
Например, когда я приближаю глаза к глазам ее,
пытаясь понять, в чем смысл жизни наверняка, —
небытие определяет мое сознание,
балансируя на кончике языка.
Эту пограничную зону еще даосы маркировали,
стремясь к невесомости, отпиливая киль:
«Когда Тысячеокий говорил о пыли,
он говорил о ней как не-о-пыли,
поэтому мы называем ее: пыль».
Если от Витгенштейна идти в направлении новой веры,
отдаляясь от лунного кружева отблескивающих дорог,
можно предположить конец языковой эры,
определив нынешнюю ситуацию как порог,
когда речевое крошево, облетая, уходит в прошлое,
и ты не прижимаешься лбом к стеклу,
а смотришь сущности открытыми в их сложности,
и диким кажется, что ты похожа на я тебя люблю,
что колокол похож на звон его по ком,
что мир похож на быть или не быть,
что миг похож на грустно и легко
и что любить тебя похоже на любить.

Виталий Кальпиди

Кальпиди, быть может, самый «темный» из последователей метареалистов — он в большей степени сосредоточен на мрачных сторонах действительности, а многоуровневая метафорика нужна ему, чтобы «расковырять» рану мира и показать пустоту внутри.


Допустим, ты только что умер в прихожей,
и пыль от падения тела границ
луча, что проник из-за шторы, не может
достичь, но достигнет. Красиво, без птиц,

за окнами воздух стоит удивленный,
захваченный взглядом твоим, что назад
вернуться к тебе, отраженным от клена
в окне, не успеет, и все-таки сжат

им воздух, но это недолго продлится:
твое кареглазое зренье дрожать
без тонкой, почти золотой, роговицы
сумеет четыре мгновения — ждать

осталось немного. Большая природа
глядит на добычу свою. Говорю:
не медли у входа, не медли у входа,
не бойся — ты будешь сегодня в раю.

И всем, кто остался, оттуда помочь ты
сумеешь, допустим, не голосом, не
рукой, и не знаком, и даже не почтой,
которая ночью приходит во сне,

но чем-нибудь сможешь — я знаю наверно…
Ты все-таки умер. И тайна твоя
молчит над землею да так откровенно,
что жить начинает от страха земля:

и звезды шумят, как небесные травы,
и вброд переходят свое молоко
кормящие матери слева — направо,
и детям за ними плывется легко.

Марк Шатуновский

Это одно из самых известных стихотворений Марка Шатуновского, написанное в 1980-е годы (позднее он стал писать гораздо реже). В отличие от других метареалистов, он описывает не сложное устройство мира, но сложное устройство человека и ту боль, которая возникает при работе этого механизма.


Анатомический пейзаж

кусты кровеносных сосудов
роняют последние листья,
в них ветер, влетая, теряет рассудок,
с них птицы, взлетая, вмерзают в созвездья.

в их гуще пульсирует сердце
с отростками губчатых трубок,
в них мечутся крови мохнатые тельца
и стенокардии обрубок.

а корни путей пищевода
уходят в белковую почву,
и звезды читают свободно
клинописную генную почту.

с земли подымается вздохом
сознания мыслящий пух,
и каждый, окликнутый Богом,
растит в одиночестве слух.

его подвигает строенье
того, что всем кажется духом,
на поиски внешнего зренья,
ведомого внутренним слухом.

Александр Иличевский

Как и Алексей Парщиков, Иличевский стремится к эпическому описанию современного мира, который окружен горами, омывается морями, выжигается солнцем и т. д. В центре этого удивительного мира всегда находится наблюдатель, биографический автор, пораженный его великолепием и сбегающий в него (пусть и метафорически) от пустотной социальной жизни.


Элегия случая

1.

Все, что я знаю о мире, его не стоит.
Все, что солнце узнало во мне, не стало морем.
Случай думает во мне — вместо меня — об этом,

покуда я сижу на скамье на бульваре в лете,
и липы, вверху в водоворот смыкаясь —
кружевом крон, кружевом света, зренья —

сплошной чередой изумруда вращают
ось пыльного солнца в конце аллеи.
Движенья прохожих прозрачны: праздность,

2.

великая праздность лета царит в округе;
пух тополиный, как газ — легкости, неги, смеха,
замедляя теченье прогулок, взглядов — и даже света, —

плавает в тишине, тишиной, дыханьем
ангельского крыла, его пухом, пером, пареньем.
И где-то на самом краю наития,

на невысокой горе (которой, однако, очи
наяву не воздеть) царь Давид все пляшет и пляшет,
в бубен бьет, веселясь, и плачет и снова пляшет.

3.

«То, что еще невозможно, уже не будет», —
продолжает Случай, — и я ему смирно внемлю:
голос его настойчив и тих, и — как двойник — смертелен.

Мера моя протянута пониманьем —
от виска до виска, как кукана сквозь жабры выстрел,
натянута, как струна, на которой играет Случай.

Щипок за щипком жесты его — как круговерть немого —
подбирает — отзыв мой, свой пароль, и путает то и это.
Мысль моя — моя кровь — замирает, как в детстве море

4.

замирало по счету три, и ждет — что будет дальше?
Вдруг, тяга меры моей рушится вслед за мною —
в небо не-зренья, просторное, как окно.

То, что я вижу сперва, похоже на целый остров
слепоты: бесполые лица, бабочки-двери, залы
с отверзнутым полом, и сразу — как платформы обрыв:

воздух, поля, вороной, ночное; звезд не счесть,
как мой ужас, как числа;
и ползет вверху, толкаясь с жуками, спутник.
Тридевять ночи. Кузнечик «ни-где» бормочет.

5.

Чем возносится призрак в воздух июля? — Дрожью,
трепетом лепествы, аплодисментом эльфа;
шепотом вероятий, страстью ожить, вернуться.

Что по себе оставляет призрак? По крайней мере,
воздух, его прозрачность, влекущую перспективу
бульвара; прохожих, влекомых ею; сгустки

того, что уже никогда, никогда, — и память,
настырную, как собака, которая, словно кость,
нашла себе нового домочадца. О, разведи рукава!

6.

разведи перед ней пустые, как моря на луне, теченья
рук, — невидимка, отродье незримых — призрак!
Покажи, с чем пришел: вот с тем же уходишь, накось!

И еще оставляет призрак — сонмы немыслимых «хочешь»:
«— Хочешь — сдерну смычком полета
с проводов трамвайных небо?

Хочешь — стану тобою? Хочешь —
февраль разорву в апрельские клочья?
Мною вместе мы станем — хочешь?»

7.

Что по себе оставляет Случай? — Место?
Время? Вряд ли место, — скорей, не-место, но —
что куда дремучей, чем самые белые пятна.

«То, что еще невозможно, уже не будет», —
вновь затевает из бездны Случай, и я ему тихо внемлю:
голос его безмолвен, как лавина горы на старте.

Чтобы спастись, я вновь обращаюсь в воздух.
Прохожие, пух, Москва входят в меня, как солнце
входит в стекло — и во рту оживают взрывом.