Популярное

Жизнь как сказка. Нарративы — это то, что определяет нашу личность, нашу жизнь и нашу реальность

Современные теории сознания утверждают, что мы воспринимаем мир через истории, которые сами себе рассказываем. Истории — это сценарии, которые помогают предсказывать будущее и придают отдельным событиям смысл и форму. Как пишет теоретик сценарного мастерства Джон Макки, «история — это не бегство от действительности, а средство, которое помогает разобраться с хаосом бытия». То, о чем сегодня говорят нейроученые и когнитивисты, давно было известно создателям литературных текстов. Мы выстраиваем свою жизнь по законам литературы, даже если сами об этом не подозреваем.

Из чего состоят истории

«Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое». «Однажды Гензель и Гретель заблудились в темном-претемном лесу». Центр истории — проблема, которая мешает героям добиться того, чего они хотят. История, которая начинается с проблемы, сразу приковывает наше внимание. Если в истории нет конфликта, нам неинтересно за ней следить. В жизни мы стремимся избегать неприятностей, но в хорошей истории без них не обойтись.

Едва начав говорить, мы сразу же начинаем рассказывать друг другу о вымышленных людях, которым очень не повезло. Как указывает исследователь игр Брайан Саттон-Смит, детские устные истории обычно включают в себя следующие события: герои теряются, их похищают, они убегают или падают, их избивают, они умирают.

Мир детских рассказов — это мир анархии, насилия и беспорядка. В одном сборнике популярных детских стишков критики насчитали больше эпизодов насилия, чем в вечерних телепередачах.

Конечно, в конце концов обычно побеждает добро, но сначала нужно хорошенько пострадать.

В лекции 1995 года Курт Воннегут выделил восемь основных сюжетных типов. По его мнению, любая история — это история падения или возвышения. Поэтому базовый тип сюжета таков: «человек попадает в яму, человек выбирается из ямы». Если речь о трагедии, то в конце истории человек остается в яме. Другой описанный им сюжет: «парень встречает девушку, парень теряет девушку, парень возвращает девушку».

Вдохновившись схемами Воннегута, ученые из университета Вермонта в 2016 году с помощью математических методов и семантического анализа выделили в книгах мировой литературы 6 базовых сюжетов: возвышение героя («Гарри Поттер»), падение героя («Анна Каренина»), «падение — взлет» («Волшебник страны Оз»), «взлет — падение» (миф об Икаре), «взлет — падение — взлет» («Золушка»), «падение — взлет — падение» («Герой нашего времени»). В основе каждой истории — определенная последовательность падений и возвышений.

Истории имеют дело с базовыми фактами и проблемами человеческого существования: это одиночество и стремление его преодолеть, муки выбора, непознаваемость жизни и неизбежность смерти.

Ученые когнитивной и эволюционной направленности рассматривают истории как виртуальные системы, в которых мы можем попрактиковаться в решении реальных проблем.

Истории отвечают на вопрос «что будет, если?» И нам всегда интересно узнать, что же будет.

Человеческая любовь к историям универсальна и неистребима: антропологи встретились с ней во всех обществах, в которых им довелось побывать.

История — это не только то, о чем рассказывается в книжках. Это форма восприятия мира, которая характерна для всех людей. Истории о том, кто я такой, говорят мне, чем я должен заниматься и во что я должен верить.

История обо мне — это и есть единственный источник того, что мы называем «личностью». Это не что-то поверхностное и дополнительное к реальности. Без согласованных историй не было бы никакого «меня» и никакой «реальности».

Реальность больных с синдромом Корсакова течет и расплывается: из-за частичной или полной амнезии они больше не могут рассказывать связные истории о себе и своем опыте. Мистер Томпсон из книги Оливера Сакса «Человек, который принял жену за шляпу» не мог соединить свои воспоминания в единую историю — он тут же забывал о том, что с ним происходило. Чувство, которое можно испытать при пробуждении, когда мы еще не совсем понимаем, кто мы такие и где очутились, — это чувство мистер Томпсон испытывал постоянно. В результате он придумывал то одну историю, то другую: его личность менялась непрерывно и совершенно непредсказуемо.

В эту секунду он бакалейщик, к которому пришли покупатели, в следующую — послушный пациент, а еще через миг готов пойти на скачки со своим воображаемым другом. Жизнь для него предстает каскадом вымыслов, фантасмагорическим театром, в котором актеры не помнят своей роли и вынуждены бесконечно импровизировать. Но даже если наши истории вымышлены и плохо согласуются друг с другом, мы не можем от них избавиться до конца.

Отсутствие памяти больные с синдромом Корсакова компенсируют потоком конфабуляций — честными, но ошибочными попытками объяснить происходящее. Даже если больной не знает ответа на вопрос, его мозг не желает с этим мириться и компенсирует нехватку знания воображением.

Британский врач Хью Варденер, проверяя состояние одного больного, спросил: «Вы помните, как мы познакомились в Брайтоне? Мы ехали вдоль пляжа — я на белой лошади, а вы на черной». Больной ответил, что прекрасно всё помнит, и дополнил описание врача новыми красочными деталями.

Впрочем, то же самое делают и абсолютно здоровые люди. В знаменитом эксперименте Элизабет Лофтус родственники рассказывали участникам об одном событии из их детства. Им рассказывали, как в возрасте пяти лет они потерялись в торговом центре, были очень напуганы, но в конце концов кто-то из взрослых помог им добраться к родителям. Некоторые побочные детали рассказа были реальными, но само событие от начала и до конца выдумали экспериментаторы. Тем не менее четверть участников удалось убедить в обратном: через две недели они уже сами рассказывали ученым, как страшно и одиноко им было в супермаркете, какие усы были у прохожего, который им помог, и даже какой на нем был пиджак (хотя изначально им не говорили об этом ни слова).

Наша память подвижна и изменчива. Многие истории, в которые мы свято верим, являются плодом коллективной фантазии — скорее литературным произведением, чем хроникой или отчетом.

В отличие от больных с синдромом Корсакова нам удается сохранять более-менее единое и устойчивое самосознание. Но это единство и устойчивость — не более чем полезная и приятная фикция.

Почему мы не можем «не выдумывать»

Главная героиня романа Иэна Макьюэна «Искупление», начинающая писательница Брайони Таллис, видит из окна своего дома странную сцену: ее сестра, будто бы повинуясь приказу приятеля, раздевается до нижнего белья и залезает в фонтан, из которого только что набирала воду. Брайони не понимает, что происходит, но долго это не длится. Она тут же выстраивает подходящую историю: приятель ее сестры на самом деле — опасный маньяк, который обладает над ней странной властью. Брайони не знает механизма событий, но готова его сочинить. На первый взгляд, случайные и незначащие детали соединяются в сюжет, в центре которого стоит насилие и тайна.

Наше сознание не любит мириться с неопределенностью: лучше ужасная интерпретация, чем вообще никакой. Мир полон случайных совпадений, но мы не можем ни на секунду расстаться с идеей причинности.

Мы уверены, что события, которые следуют одно за другим, связаны друг с другом каузальными силами. Если мы видим перед собой электронные лампочки, мигающие в определенной последовательности, то не можем отделаться от мысли, что это шары, которые сталкиваются друг с другом и отскакивают в стороны. Если мы видим, что человек энергично жестикулирует, то думаем, что он чем-то взволнован. Если нам что-то не удается, нам очень легко предположить, что за этим скрывается чья-то злая воля. Иногда наши предположения верны. Но нередко любовь к нарративам и причинно-следственным связям делает наше представление о мире искаженным до неузнаваемости.

Больные с синдромом Клерамбо уверены, что в них влюблен избранный ими человек — и ничто не переубедит их в обратном.

Французский психиатр Гаэтан де Клерамбо описал случай француженки, влюбленной в короля Георга V. Пятидесятитрехлетняя женщина часто выслеживала монарха у Букингемского дворца: поднимание и опускание штор она интерпретировала как знак любви и была уверена, что о чувствах монарха к ней уже знает вся Англия.

Наше сознание — это интерпретатор, который непрерывно рассказывает истории о том, что мы делаем. В экспериментах Роджера Сперри и Майкла Газзанига с пациентами, у которых два полушария мозга были отделены друг от друга, функцию интерпретатора удалось локализовать в левом полушарии — там же, где ранее была локализована функция языка. Когда пациенту показывали картинку с курицей, и об этом знало только левое полушарие, он выбирал из предложенных картинку с куриной лапой по очевидной логике, которую легко мог объяснить. Затем пациенту показывали картинку с домиком, который занесен снегом, но об этом знало уже только правое полушарие. Пациент выбирал картинку с лопатой. Левое полушарие видело только курицу, но тут же правдоподобно объяснило выбор лопаты: она нужна, чтобы подбрасывать курице корм или убирать за ней помет.

Когда правому полушарию показывали картинку с надписью «иди», человек вставал и выходил из-за стола. Когда его спрашивали, почему он встал, он говорил, что ему захотелось попить, или приводил другое объяснение.

Человек делает выбор, но объясняет его теми причинами, которые к этому выбору совершенно непричастны. Если у нас нет наготове нужной истории, мы готовы тут же ее сочинить.

Интерпретатор отказывается признавать, что он чего-то не знает. Каждый наш поступок он хочет представить как результат осознанного решения, и ничего не желает знать о сомнениях и случайности.

Осознанный выбор играет не такую большую роль в нашей жизни, как было принято считать несколько десятилетий назад. Но истории — это не просто поверхностные объяснения событий, которые даются задним числом.

Хорошая история может перевернуть наше сознание и направить наши поступки в новую сторону. Иногда не литература подстраивается под жизнь, а жизнь подстраивается под литературу. Волна самоубийств, которая прокатилась по Европе после публикации «Страданий юного Вертера» — яркий пример явления, которое происходит вокруг нас постоянно. Мы воспринимаем героев романов и фильмов как реальных людей и — часто неосознанно — им подражаем. История убеждает сильнее фактов и риторических приемов, которые специально направлены на то, чтобы убеждать.

Незадолго до предвыборной гонки Дональда Трампа спросили, как он представляет себе своего идеального президента. Трамп ответил, что идеальный президент для него — это Харрисон Форд из фильма Air Force One, который вышвыривает террористов из своего самолета.

Адольф Гитлер был страстным поклонником Вагнера: согласно воспоминаниям Августа Кубичека, который в юности был его другом, осознание своей великой миссии пришло к Адольфу после прослушивания оперы «Риенци». Страдания негров под гнетом рабства многим стали очевидны после выхода «Хижины дяди Тома» Гарриет Бичер-Стоу. Встретившись с ней в середине Гражданской войны, Авраам Линкольн якобы произнес: «Эта маленькая леди начала нашу великую войну».

Писатель Генри Джеймс, брат знаменитого психолога Уильяма Джеймса, сравнивал литературу с огромным домом. У этого дома есть множество окон, у каждого из которых стоит наблюдатель. Окно — это литературная форма; наблюдатель — это сознание художника. Мы смотрим на мир через рамку истории: иногда зрение нас обманывает, но совсем отделаться от рамок мы всё-таки не можем. Без историй не было бы ни «реальности», не «наблюдателей».

Как говорил Виктор Пелевин, «реальность» — это оксюморон из одного слова, самое абстрактное из понятий. Факты сами по себе не имеют смысла — они обретают его только в истории, в которую мы их помещаем.

Говорят, что литература умерла. Попытки похоронить жанр романа продолжаются уже около столетия, но новость о его смерти раз за разом оказывается преждевременной. Длинные нарративы перешли из литературы в кино, а из кино — в сериалы и интерактивные игры. Меняются формы повествования, но любовь к историям никуда не исчезает. Эта любовь указывает на нашу внутреннюю потребность, которую не может удовлетворить ничего, кроме повествования.