Рабле, Бахтин и Петр I: что общего у славянской Масленицы с ренессансным карнавалом

Бахтин одним из первых начал изучать народную смеховую культуру Средневековья и Ренессанса. Он считал карнавалы не простым развлечением для горожан, а ритуальным действом, продиктованным особым взглядом на устройство мира. Средневековый человек мыслил реальность оппозициями: сакральное — профанное, верх — низ, свет — тьма. Христианская мораль предписывала держаться подальше от всего «темного» и «низкого». Смех тоже строго порицался — достаточно вспомнить знаменитую дискуссию схоластов о том, смеялся ли Христос (ответ был — нет, не смеялся, и нам не следует). Считалось, что смех и пародия — это едва ли не орудие дьявола, которым он бросает вызов, принижает божественное творение.

В то же время языческий взгляд на мир, не изжитый и к XV веку, как минимум два раза в год требовал переворачивать нормальный ход вещей — считалось, что в такие ответственные моменты, как осеннее и весеннее равноденствия, мир находится на грани гибели, исчезают границы между мирами, активизируются духи и нечистая сила. Чтобы уберечь порядок вещей от влияния «заграничных» обитателей и запустить годовое колесо заново, в дни, сопутствующие важным датам солнечного цикла, от человека требовалось соблюсти особые ритуальные условности, предписываемые архаическим мышлением. Основная идея была в том, что «ненормальное» время требует «ненормального» поведения: выходишь из дома в шубе — выверни ее наизнанку, признаешь власть государя — кланяйся шуту и так далее. Собственно, все это в начале XX века изучал Михаил Бахтин — на европейском материале, в частности произведениях Франсуа Рабле. Попробуем применить идеи философа к традициям Масленой недели и проверим, можно ли считать ее русской версией средневекового карнавала.

Раблезианское пиршество

Первое, что приходит в голову, когда мы вспоминаем о Рабле, — это обжорство как символ ренессансного жизнелюбия. Неумеренность в еде сопутствует Масленой неделе и ее европейским аналогам, например празднику Mardi Gras, или «Жирному вторнику», который тоже приходится на последний день перед Великим постом. Некоторые исследователи считают, что в языческие времена Масленицу или ее аналог справляли в период весеннего равноденствия, но в христианском календаре ее пришлось «подвинуть». Наедаться впрок перед самым строгим постом в году кажется логичной затеей. Сопутствовало ли обжорство языческой версии Масленицы, неясно, но блины, как солярный символ, явно пришли из далекого прошлого.

Почему именно Масленица, или Сырная неделя, как еще ее называли? Несмотря на то что в эти дни можно было легально предаваться чревоугодию, мясо было под запретом. Так что из роскошеств оставались только молочные продукты. Поэтому и кот, главный охотник до молока и сметаны, стал героем этого праздника. «Не все коту Масленица» — смысл этой поговорки мы можем понять и сегодня. Кошачью семантику поддерживал и сам русский язык: «пост» легко рифмовался с «хвостом». Это мог быть хвост кота, который он намывает в масленичных прибаутках, или хвост репы — скучного корнеплода, которым придется питаться следующие недели.

Перевернутый мир

Карнавальная инверсия Масленой недели проявляется уже в языке — праздник одновременно величают и тут же «снижают». С одной стороны, Масленица «широкая», что положительно описывает размах, избыток, демонстративную полноту жизни. С другой — она легко становится «широкорожей». Так похвала соскальзывает в шуточную издевку — обязательный жанр недели. Праздник как будто не доверяет собственной торжественности и ответственности момента и, как шубу, выворачивает ее наизнанку.

Масленица переживается как короткое окно, которое все время хочется растянуть. «Протянись хоть на часочек (на денечек, на недельку)», — заклинали эти дни вседозволенности. В этом есть почти физическая жадность к времени: впереди самый строгий пост года, длинный сезон запретов. Порог всегда вызывает напряжение. И праздник отвечает на это напряжение не только радостью, но и раздражением от неизбежного конца: Масленица «обманывает» потому, что не может длиться вечно. Поэтому Масленицу в финале не просто «провожают» — ее высмеивают и даже символически казнят. Пародийные «похороны» праздника — один из примеров бахтинской амбивалентности: перед началом поста карнавал должен быть доведен до предела и разряжен в виде публичного фарса. Чучело Масленицы нужно непременно растерзать и сжечь.

Проводники хаоса

«Перевернутость» Масленицы проявляется и в социальных ролях. Неделя допускает формы поведения, которые в другое время выглядели бы опасно вольными: фамильярность, телесные шутки, публичные сцены с элементами грубого эротизма. По бахтинской логике, это и есть момент временной отмены дистанций: общество позволяет себе такой стиль общения, который вне карнавала считался бы недопустимым. Главными действующими лицами здесь становятся скоморохи — бродячие актеры, музыканты, шуты, жонглеры, рассказчики сказок. Кроме того, скоморохи — это мастера ряжения, травестии, «антиповедения», то есть живые проводники той самой инверсии, о которой пишет Бахтин.

Несмотря на то что церковь и государство жестоко боролись со скоморохами, явление было массовым. «Стоглав», сборник законов 1551 года, упоминает скоморошьи «ватаги» численностью около сотни человек — можно себе представить, как эта армия абсурда и карнавала перемещалась от города к городу с дрессированными животными, музыкальными инструментами и скандальными выходками. Вот как «Стоглав» описывает появление скоморохов в городах: «И егда начнут играти скоморохи гудци и прегудницы, они же, от плача преставше, начнут скакати и плясати и в долони бити и песни сотонинские пети, на тех же жальниках обманщики и мошенники». Стоглав осуждает скоморохов не только за «бесовские игрища», но и за социально опасное поведение: указывается, что они «по деревням сильно ядят и пиют», «из клетей животы грабят» и «по дорогам людей разбивают». Тут уже карнавал перестает выглядеть невинной забавой, но становится по-настоящему тревожным переходным временем.

Родство Масленицы и карнавала, видимо, ощущалось и в традиционной среде русской культуры. Когда Петр I повелел устраивать маскарады на европейский манер, он выбрал для них именно Масленицу: здесь переодевание и перевернутые роли не нужно изобретать заново на местной почве, они уже были встроены в традицию. Так архаическая низовая культура впервые нашла официальную поддержку сверху. Первый маскарад состоялся в 1722 году, в четверг Сырной недели. Описание петровской процессии приводит историк Сергей Шубинский. Впереди — «шутовской маршал», за ним — Бахус верхом на бочке; «кардиналы» в облачениях едут на волах; царский шут катит в санях, запряженных четырьмя пестрыми свиньями. Дальше появляются Нептун, гондолы, галеры под парусами и десятки гротескных фигур, причем в масках идут не уличные артисты, а аристократы и высшие чиновники.

В XVIII-XIX веках Масленица в столицах все охотнее становится светским сезоном — временем маскарадных катаний, публичных представлений и городской «театрализации» праздника. Например, в программе масленичных гуляний 1861 года в Петербурге значатся «пантомимное скерцо “Неудачи Пьеро” с новыми декорациями, превращеньями и бенгальским огнями», «экзерциции хореографии» и «сцена из Марии Стюарт, исполнена госпожой Аделаидою Ристори — не той, которую подменили и выдали за настоящую, чему, к сожалению, так добродушно поверила наша публика, но настоящей Ристори, вновь прибывшей в Петербург из Италии».

Итог: карнавал с оговоркой

Итак, бахтинская модель действительно позволяет увидеть в Масленице почти готовый карнавал — перевернутый, телесный, смеховой. Но не менее авторитетный лингвист и литературовед Владимир Топоров предлагает видеть в Масленице не только и не столько ее яркий слой, но гораздо более архаическую и мифологическую суть. Праздник у Топорова — особое переходное время, напрямую связанное с сакральной механикой мира и предполагающее максимальную вовлеченность всех членов общины в коллективное действо, чтобы магия сработала и мир перешел в новое качество, «запустился» заново.

Если принять эту рамку, Масленица становится не просто развлечением перед постом и даже не столько «карнавалом», сколько серьезным пороговым ритуалом: общество на неделю входит в особое пространство, где допускаются инверсии, ряжение, перестановки ролей, но не ради бунта, а потому, что так устроено само это время. И здесь бахтинская карнавальность оказывается только частью большего сценария. То, что выглядит как фарс и «антимир», в языческой логике может читаться следующим образом: напряжение копится на границе сезонов и режимов, затем разряжается ритуальным «ненормальным» поведением — и после этого мир можно собрать обратно в новый порядок. В этом смысле Топоров добавляет Масленице глубину: за смеховым слоем проступают более древние основания — календарная лиминальность, магия времени, страх распада миропорядка, утраты границ.