Солнце в глаз попало: почему сегодня стоит перечитать «Постороннего» Альбера Камю

День как день, ночь как ночь

30-летний клерк Мерсо живет в Алжире. Узнав о смерти матери, проведшей последние годы в доме престарелых, он приезжает на ее похороны. Не проронив ни слезинки и выпив кофе подле гроба, он возвращается в город, идет в кино на комедию с Фернанделем с давно влюбленной в него коллегой по работе, проводит с ней ночь, нисколько ни о чем не рефлексируя. По маме не горюет, девушку не любит, никаких движений души не проявляет. В эти же дни он сдруживается с соседом Раймоном — кладовщиком в белоснежном брючном костюме, про которого ходит слух, что он сутенер (в романе это и не подтверждается, и не опровергается), и которому Мерсо помогает составить письмо в адрес «предавшей» Раймона девушки, правда, вместе с посланием полагается и жестокое избиение. Мерсо и до этого нет никакого дела.

В один особенно знойный день Мерсо расстреливает в упор незнакомого араба (его имени мы так и не услышим), дополнительно всадив еще несколько пуль в его мертвое тело. Зачем? Не спрашивайте. В суде разберутся, припомнив и внешнее безразличие к смерти матери, и связь с женоненавистником, и выстрелы в труп. Даже выпитую у гроба чашку кофе пришьют к делу.

Проснулся — погулял — убил

Если представить наличие «Постороннего» Альбера Камю в школьной программе по литературе, то самым продуктивным будет не написание шаблонных сочинений, а пересказ этой емкой (126 страниц в книге карманного формата) и обманчиво прямолинейной книги.

Во-первых, тут не так просто вычленить прямые причинно-следственные связи: скажем, история с избитой Раймоном девушкой никак не влияет на «развитие сюжета», которого тут по большому счету и нет — есть лишь череда событий, едва вытекающих друг из друга. Тут нет психологии и глубокого внутреннего мира даже у главного героя: каждый предельно схематичен, сведен к одной-двум чертам. Мы даже не имеем перед глазами описания внешности Мерсо: ему 30 и он вроде бы красив. Не попишешь сочинений про его образ.

Во-вторых, то, на чем мы акцентируем внимание в пересказе, больше скажет не о тексте, а о нас самих. Один читатель будет сразу осуждать Мерсо, другой проникнется к нему сочувствием моментально, третий пожалеет в финале, четвертый увидит желчную иронию, дозированно разлитую между строк и обесценивающую любую мораль.

Нет смысла, но есть идея

Хоть поиски иронии могут оказаться и беспочвенными, но что для Камю действительно важно, так это расхождение с общепринятыми представлениями о морали. Не в том смысле, что никакой морали нет, а в том, что Камю настаивает на ее умозрительности. Это, как сказали бы сейчас, социальный конструкт.

XX век был эпохой не только грандиозных планов, но и больших разочарований. Бог, наука, культура, просвещение, нация, революция, да даже коммунизм с его «материалистическим» мироустройством — все подверглось если не тотальному слому, то не особо успешным проверкам на прочность. И пока мировые лидеры пытались придумать новые общественные опоры или ремонтировать старые, главные мыслители XX века взялись разобраться, почему так происходит.

Ответ Камю и других экзистенциалистов (например, Жан-Поля Сартра), а затем и постмодернистской философии (Деррида, Бодрийяр) кажется довольно простым: никакого смысла не было и нет. Мы сами себе все придумываем и по возможности верим в это. «В сущности, нет такой мысли, к которой человеку нельзя привыкнуть», — размышляет герой «Постороннего». Можно найти в этом что-то глубоко депрессивное, можно, напротив, принять эти правила игры и воспринять экзистенциализм как сборник полезных психологических практик.

Полный абсурд

Помимо экзистенциализма, роман Камю относится и к литературному абсурдизму. Но не в том смысле, что «сюжет» здесь как-то особенно абсурден. Вот как об этом пишет литературовед Михаил Свердлов:

«Сюжетный абсурд, по Камю, есть отражение абсурда человеческой жизни. За каждой „ненужной“ подробностью в тексте, за каждым „лишним“ эпизодом стоит у Камю философский тезис — конечно, „абсурдный“. [...] В абсурде заключается ответ на все вопросы; там, где читатель видит только нечто невнятное, автор на самом деле дает указание — на истину без смысла. Поэтому чем менее ясным представляется читателю значение эпизода, тем он важнее для автора».

И эта принципиальная двусмысленность, когда каждое действие, слово, ситуация может иметь принципиально разные значения, порождает бесконечное поле трактовок. В «Постороннем» можно завязнуть надолго: увидеть там и строгий морализм, и лютую аморальщину, любовь к своему герою и полное к нему авторское равнодушие, поставить ему пару-тройку психиатрических диагнозов (например, «диссоциальное расстройство личности»). Или же заметить явное внутреннее противоречие: если в начале Мерсо не использует никаких метафор в речи, прибегая к «нулевой степени письма», как это подметил Ролан Барт в своей одноименной работе 1953 года, то в финальном монологе перед нами чуткий интеллектуал, плетущий кружева метафор.

С таким двусмысленным текстом и «никаким» героем неудивительно, что даже такой мастер, как Лукино Висконти, больно обжегся о попытку экранной адаптации. Его «Посторонний» 1967 года считается, пожалуй, единственной общепризнанной неудачей за всю карьеру великого режиссера. Съемки велись под пристальным присмотром вдовы Альбера Камю, а загадочный отказ Алена Делона сыграть главную роль привел к одному из самых прискорбных мискастов в истории кино: прекрасный сам по себе Марчелло Мастроянни кажется слишком живым для этой роли («слишком яркая фигура для Мерсо — я бы предпочел кого-то неприметного», как резюмировал критик Роджер Эберт), тогда как ледяной и непроницаемый Делон мог быть тут более уместен.

Франсуа Озон тоже решил не отступать от текста ни на шаг, но, как и полагается хорошей экранизации, заметно сместил акценты и добавил кое-что от себя: например, никак не обозначенную в книге колониальную тему. Кроме того, выбранный режиссером исполнитель главной роли Бенжамен Вуазен играет не равнодушие к своей судьбе, а надежду, что в корне противоречит концепции Камю, но делает героя субъектным.

Все не так уж (не)важно

Человек модерна, о котором писал Камю в 1942-м, не желал испытывать навязанных ему эмоций, чувств, привязанностей, обязательств, законов. Такое отчуждение было добровольным выбором. Сегодня это данность. «Атомизация» общества, расслоение по «пузырям», отсутствие внятных картин будущего где бы то ни было, моментальная медийная забывчивость вкупе с информационным перегрузом — ничто из этого не делает человека лучше.

Побочки можем увидеть невооруженным глазом. Подростки, берущиеся за оружие с «постироничным» лозунгом «No Lives Matter» («ничьи жизни не важны», англ.), вошедший в базовые рефлексы ироничный взгляд на любые бесчинства и разрушения (когда мемы по любому новостному поводу появляются раньше комментариев «экспертов»), вырождение казавшихся незыблемыми социальных институтов. Сегодняшний Мерсо не будет даже пытаться оправдываться, что отправил мать в дом престарелых, а просто назовет ее токсичной и выгонит на улицу.

Чтобы не сойти с ума, можно обратиться к тому же Камю и увидеть в «Постороннем» и других его текстах (например, в романе «Чума», реактуализировавшемся во время пандемии) уже не кривое, а обычное зеркало современности. И выдохнуть. «Последние» времена приходят не впервые. Законы морали на то и законы, что устанавливаются людьми, а не заданы нам по умолчанию. Потому и важно их отстаивать — хотя бы внутри себя, каким бы бессмысленным это ни казалось. Ведь именно бессмысленность деятельности делает ее по настоящему осмысленной, поскольку мы сами, наделенные свободой воли существа, устанавливаем этот смысл. Это вам не из револьвера палить.