Квантовая логика и квантовый миф. Интервью с этиком новых технологий Алексеем Гринбаумом 💭

«Радио-интернет» от Велимира Хлебникова, первый нормкорщик Дзига Вертов и говорящие черные тарелки: история радио в советской культуре

Уже с первых дней существования советской власти большевики уделяли огромное внимание развитию новых средств пропаганды. Всем известно пресловутое ленинское «Из всех искусств важнейшим для нас является кино». Но не меньшее значение уделялось и радио, которое подчас могло добираться туда, куда не доходило и кино (практика советских кинопередвижек — это тема для отдельной статьи). В публикациях советского периода зачастую подчеркивалось, что царский режим не уделял должного внимания развитию радио. Действительно, уже в дни Октябрьской революции радио использовалось для передачи ленинских декретов и правительственных сообщений.

А когда в 1920 году Ленин узнал о работах Михаила Бонч-Бруевича в области налаживания производства радиоламп, он написал ему письмо, где были такие строчки: «Газета без бумаги и „без расстояний“, которую Вы создаете, будет великим делом».

Этот довольно поэтический образ привлекал и внимание поэтов того времени.

Авангардист Велимир Хлебников всего год спустя, в 1921 году, пишет статью «Радио будущего». В ней он описывает фантастическую сеть радиостанций. Радио, напоминающее по размаху и эффекту современный интернет, должно связать всю страну.

По мысли Хлебникова, радио станет не просто носителем информации, а сможет передавать запахи, вкусы, повышать производительность труда и обучать неграмотных:

«Задача приобщения к единой душе человечества, к единой ежесуточной духовной волне, проносящейся над страной каждый день, волне, орошающей страну дождем научных и художественных новостей, — эта задача решена Радио… <…>

Землетрясение, пожар, крушение в течение суток будут печатаны на книгах Радио… Вся страна будет покрыта станами Радио…»

Режиссер-документалист Дзига Вертов, чье художественное кредо сформировалось во многом под влиянием Хлебникова, с первых дней своего творчества мечтает о воплощении «Радио-уха», утопического и прекрасного проекта новой жизни. Его задачи схожи с хлебниковскими. В статье «Радио-глаз» в 1925 году режиссер пишет: «Радио-ухо — это смычка науки с радиохроникой для совместной борьбы с радиопоповщиной (радиоопера, радиодрама) за коммунистическую расшифровку мира, за раскрепощение слуха трудящихся».

Вертов, всю жизнь яростно боровшийся с игровой кинематографией, видел в радио еще один плацдарм для демонстрации непосредственной жизни, «жизни врасплох».

В фильме «Шагай, Совет», снятом Вертовым в 1926 году, появляются кадры уличного громкоговорителя и интертитр: «Вместо оратора». Сам фильм в оригинале немой, поэтому нам остается только догадываться, что вещал громкоговоритель. Его слушателями выступают даже не люди, а собравшиеся на площади автобусы. «Совет заботится об образовании рабочих… Боремся с проституцией… Воюем с болезнями». И автобусы, словно живые существа, наравне со всеми участвуют в строительстве этой новой прекрасной жизни.

«Шагай, Совет» (1926), кадры из фильма

Радио входит в города и квартиры, становится все более важной частью общественной жизни. Художник и режиссер Сергей Юткевич, участник группировки ФЭКС (Фабрика эксцентрического актера) в 1925 году снимает фильм с задиристым названием «Даешь радио!». Киновед Ирина Гращенкова отмечает:

«Юткевич в соавторстве со Стефаном Гринбергом пропагандировал это „чудо“ без всякого почтения к его пропагандистскому статусу — легко и весело. Комические актеры Репнин и Пославский разыграли всё по нотам клоунады».

Правда, найти эту короткометражную эксцентрическую агиткомедию на просторах интернета не удалось.

«Даешь радио!» Афиша. Источник
Журнал «Друг радио», 1925. Источник
Александр Родченко. Обложка журнала «Радиослушатель», 1929. Источник

Таким было романтическое видение 1920-х годов. На смену им пришли 1930-е с их усилением репрессивного аппарата, сосредоточением власти в руках Сталина, отходом от авангардной культуры. В культуре в это время радио зачастую воспринимается как угнетающий символ власти.

В книге «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина. История строительства», коллективном труде нескольких писателей, возникает жутковатый образ:

«Радио — в бараке, на трассе, на лесозаготовках, у ручья, на улице, на холме, в карельской избе, с грузовика, радио, не спящее ни днем, ни ночью, эти бесчисленные черные рты, эти черные маски без глаз кричат неустанно, неустанно рассказывают о том, что делает, что думает, как работает штаб строительства, что делает и думает Москва, что думают о трассе чекисты всей страны, что сказала партия».

Длинная, с модернистскими повторами фраза, автором которой, по мнению некоторых исследователей, мог быть Валентин Катаев (старший брат Евгения из знаменитого тандема Ильф и Петров).

Возможно, эта лагерная реальность помимо воли авторов пробивалась в книгу. Ведь их задачей было изо всех сил славить эту легендарную стройку, на строительстве которой погибли тысячи людей.

Несколькими страницами раньше радио описывается более невинно. Строки принадлежат Максиму Горькому:

«Кроткое радио в углу барака терпеливым голосом разъясняет нормы выработки, порядок работ, называет имена ударников и филонов, но женщины не хотят слушать.

„Манька, заткни эту пасть!“, кричат сбоку. Радио, поперхнувшись тряпкой, бубнит, бормочет и булькает: его почти не слышно.

И начинается песня:

В наших санях под медвежьею полостью

Желтый стоял чемодан.

Каждый в кармане невольно рукою

Щупал холодный наган».

Героиня фильма «Одна» Козинцева и Трауберга (1931), закончившая учебу, не хочет отправляться по распределению на далекий Алтай. Что, конечно же, противоречит коммунистической морали. «Товарищи! Решается судьба не одного, не сотен, а миллионов людей, — грозно возвещает уличный громкоговоритель, — что ты будешь делать?» Тоненькая фигура актрисы Елены Кузьминой кажется беззащитной на фоне черной площади. Ее уязвимая позиция подчеркивается и ракурсом, героиня снимается с верхней точки, как будто с точки зрения того самого рупора, который осуждает ее. «Я буду жаловаться!» — кричит молодая учительница.

«Одна» (1931), кадры из фильма

Именно так зачастую выглядело радио. Собственная «тарелка» была не у всех. Известно, например, что большим поклонником радио был поэт Осип Мандельштам. У него даже есть стихотворение, которое начинается строчками: «Наушнички, наушники мои! / Попомню я воронежские ночки: / Недопитого голоса Аи / И в полночь с Красной площади гудочки». Стихотворение было написано в Воронеже, в 1935 году, когда Осип Эмильевич был там в ссылке. В Воронеже он не расставался с наушниками и всегда слушал передачи из Москвы. А вот воспоминания литературоведа Эммы Герштейн, которая познакомилась с Мандельштамом в 1928 году в подмосковном санатории «Узкое»:

«…Познакомились мы в библиотеке, она же гостиная. На стенах розетки для радио, но репродуктор отсутствовал — слушали, надевая наушники. <…>

Я не припомню, чтобы Мандельштам называл когда-нибудь имя исполнителя, но всегда отмечал программу: „Сегодня — Шопен“, или: „Иду слушать Моцарта“.

Ни разу я не слышала от него жалоб на мертвящий тембр механического передатчика. Он был влюблен в радио! Впоследствии я в этом убедилась еще раз, когда Мандельштамы жили в Общежитии для приезжающих ученых на Кропоткинской набережной. Гостиная представляла собой квадратную комнату, уставленную по всем четырем стенам диванами без спинок.

Одна из приезжих уселась на таком диване, раскрыла книгу и надела наушники. Мандельштам сдерживался некоторое время, наконец выскочил из комнаты, бормоча что-то, и за дверью послышались его быстрые шаги по коридору и возмущенные возгласы: „Или читать, или слушать музыку!“

Гражданка ничего не понимала: казалось бы, она никому не мешает?»

Как выглядели такие наушники, можно увидеть в фильме того же Дзиги Вертова «Симфония Донбасса», который был первой звуковой документальной картиной. Фильм открывается кадрами с молодой девушкой, которая в солнечный день сидит за столом на природе и крутит ручки приемника. Надо заметить, что этот образ Вертов использует именно так, как ему мечталось в 1920-е годы. Радио здесь — не символ угнетающего тоталитарного государства, а средство неразрывной радостной связи с окружающим миром. Тиканье часов сменяется звуками биения сердца, затем в наушниках возникает голос диктора: «Слушайте! Слушайте! Говорит Ленинград! РВ3! РВ3! Волна 1000 метров. Передаем марш „Последнее воскресенье“ из фильмы „Симфония Донбасса“».

Героиня фильма Вертова одновременно становится и его слушательницей. Схожий прием, кстати, использован в фильме «Человек с киноаппаратом» (1929). На экране мы видим кинозал, зрители которого смотрят фильм «Человек с киноаппаратом». Таким образом, герои фильма сами становятся его зрителями.

«Симфония Донбасса» (1931), кадр из фильма

Аскетичная черная «тарелка» на долгие годы осталась символом радиосвязи. Такие «тарелки» выпускались с 1925 по 1952 год и только постепенно сменились приемниками в аккуратных пластмассовых корпусах. Их часто можно увидеть в фильмах, изображающих быт 1930–40-х. Например, в фильмах Алексея Германа.

«Мой друг Иван Лапшин» (1984), кадр из фильма
«Двадцать дней без войны» (1976), кадр из фильма

По выражению исследователя Евгения Добренко, советская культура — это культура «воспаленных границ». И границам родины здесь присваивается столь же сакральный статус, сколь и центру, Красной площади.

В 1930-е годы на экраны выходит целая серия фильмов, посвященных пограничникам и диверсантам («На дальнем Востоке» Д. Марьяна, «На границе» А. Иванова, «Джульбарс» В. Шнейдерова). В фильме «Золотое озеро» (1935) того же Шнейдерова действие происходит в алтайской тайге. Золоторазведческая экспедиция вынуждена бороться с бандой хищников-грабителей, которые тоже хотят найти золото. Они, разумеется, преследуют корыстные интересы вместо того, чтобы думать об обогащении родины.

В первый же день экспедиции советский геолог Антон Степанов выносит из палатки внешний громкоговоритель. В палатке у него установлен приемник, и он использует радио не только для служебных целей, но и для повышения духа коллег. «Есть на теплом море чудный камень яхонт…» — разносится над Алтаем песня индийского гостя из оперы Римского-Корсакова «Садко». Опера явно приходится по душе местным жителям. Таким образом, экономическая экспансия Советов в Горном Алтае явно неотделима от экспансии культурной.

«Золотое озеро» (1935), кадры из фильма

Вместе с тем на периферии Советского Союза радио — это еще и возможность вспомнить о далекой Москве, возможность утешения и отдыха. Один из героев книги «Люди Сталинградского тракторного» (1933), еще одной коллективной работы, воспевающей радость труда в Советском Союзе, рассказывает о своем безрадостном быте:

«…Вся наша комната пропахла фрезолом. Я снимаю спецовку и хочу вымыться, потому что все тело как будто пропитано фрезолом. Воды нет. Ложусь в кровать, желтую от фрезола. Настроение плохое, тяжело от грязи, от холода. Форточка бьется от ветра. Я устал, но уснуть не могу. Так я лежу с открытыми глазами.

Раздается мягкая мелодия. Это по радио передают симфонию Шуберта. Я тихонько подпеваю, и сразу же отлегло от души. Стало радостно и спокойно. Передо мной прошел тридцатый год.

Я снова наполнился уверенностью в том, что все будет хорошо, по-другому, и эти бессонные, штурмовые ночи отойдут».

А вот голос другого слушателя, москвички Нины Луговской. С 1932 по 1937 год школьница ведет дневник, в которых записывает все свои самые сокровенные мысли. И по сей день эта книга остается одним из уникальных документов советского инакомыслия, созданных в самые страшные сталинские годы. В 1934 году Нина записывает:

«Как-то вечером слушали по радио передачу фильма „Встреча челюскинцев в Москве“. Гудела бесконечным „ура“ Красная площадь, неслись речи с трибуны, а мы с Женей, воодушевленные и улыбающиеся, жадно ловили каждое слово героев. А потом вспомнились те трое, которые в туманный день улетели в стратосферу, и о них забыли. Наше правительство не любит говорить о неудачах, оно хвалится лишь, и не скоро, а, может быть, и никогда не вспомнит доблестные имена Васенко, Федосеенко и Усыскина».

Нетрудно догадаться, как сложилась ее судьба. В 1937 году Нина вместе с родителями и двумя старшими сестрами была арестована по обвинению в антисоветской деятельности. Ее приговорили к пяти годам лагерей.


Почитать:

Велимир Хлебников. Творения

Дзига Вертов. Из наследия, т. 2. Статьи выступления

Эмма Герштейн. Мемуары

Евгений Добренко. Политэкономия соцреализма

Нина Луговская. Дневник советской школьницы