Против жаб отчаяния и червей безысходности: секреты житейского и профессионального благополучия от Пэлема Гренвилла Вудхауса, автора «Дживса и Вустера»

Вудхаус сегодня известен прежде всего как автор рассказов о Дживсе и Вустере, по которому поставлен одноименный сериал со Стивеном Фраем и Хью Лори, а в первой половине ХХ века он был одним из самых читаемых юмористов мира и самых плодовитых писателей. Его пьесы шли на Бродвее, Голливуд заключил с ним контракт на производство сценариев, а в книгах и литературных журналах продолжали появляться все новые приключения невозмутимых слуг, боязливых лордов, грозных тетушек и находчивых молодых людей из обедневшей аристократии. Вудхаус дружил с Оруэллом и Александром Милном, успел провести несколько неполитических эфиров на немецком радио и посидеть в тюрьме СС, но основная часть его жизни прошла за письменным столом, Плам (его ласковое домашнее прозвище) создавал своих персонажей. Вудхаус, проживший 94 года, из них 60 с одной женщиной — один из самых любимых писателей Британии не только благодаря свету его произведений, но и потому, что в жизни он был воплощением собственных творческих принципов: остроумным, но не злобным, деликатным и милым оптимистом. На русском языке наконец-то готовится к выходу его биография, которую мы определенно рекомендуем прочитать целиком, а пока что — ее фрагмент о любви к мопсу, пародиях на декадентство Т. С. Эллиота и надежном способе изгнать мрак из своего мира.

Биографию Пэлема Гренвилла Вудхауса «О пользе оптимизма» написал литературовед и переводчик Александр Ливергант, книга выйдет в Редакции Елены Шубиной.

Издавна существует беллетристический прием, которым иные авторы пользуются, дабы отвлечься от основного повествования: «Пока наш герой спит (или ест, или бреется, или принимает ванну, или ищет убежавшую собаку), скажем, дорогой читатель, несколько слов о том, как прошло его детство или кем были его родители».

Вот и мы воспользуемся тем, что наш герой плывет на «Джордже Вашингтоне» на «историческую родину» и поговорим о частной и трудовой жизни Плама, — тем более что человек он был не публичный, замкнутый и при всей своей доброжелательности необщительный (с близкими друзьями, впрочем, общался охотно — в основном по переписке).

В 1918 году Вудхаусу нет и сорока, и жить ему предстоит еще почти шестьдесят лет. Но жизнь его давно уже устоялась, и вести себя он будет и в дальнейшем, даже во время войны, точно так же, не отступая — по возможности, конечно, — ни на шаг от своих привычек, от своего образа жизни.

Образ жизни Вудхауса всецело подчинен работе, главному удовольствию и, как теперь любят говорить, мотивации его жизни. Точно так же, как жизнь его жены всецело подчинена развлечениям: рулетке, вечеринкам, премьерам, приемам, скачкам, гольфу; супруги с первых же дней брака ведут параллельное существование.

Придерживаясь железного распорядка, за письменным столом Вудхаус сидит исключительно в первую половину дня, но — с раннего утра, и трудится очень продуктивно. После ленча же «предается размышлениям», то есть либо читает (в основном, детективы, а еще — любимого Эдгара Уоллеса), либо спит. Либо, если в это время живет за городом, играет в гольф. Вечером, если нет гостей либо если они с Этель сами не идут в гости или в театр, — еще немного работает, чаще же — подолгу гуляет, «выковывает» замысел новой книги. Любит, как он выражается, «писать ногами».

«Когда я работаю над романом, — говорится в письме Вудхауса Таунэнду от 28 февраля 1920 года, — я пишу обычно шесть-семь страниц в день, или 2 500 слов. Люблю начинать работу по утрам, отвлекаюсь на дневной сон, а потом пишу еще немного перед ужином. После ужина не работаю никогда».

Пишет, не переставая, без выходных и каникул — у нас бы его назвали «двужильным». Как заметила Леонора Вудхаус, его падчерица (и, по совместительству, секретарь и консультант, человек ему очень близкий, в чем-то даже ближе жены), в статье-воспоминании «Вудхаус дома», напечатанной в лондонском «Strand Magazine», в январском номере за 1929 год:

«Выходные для него — это когда он пишет пьесу вместо романа или рассказ вместо мюзикла».

Пишет быстро и в охотку, за три утренних часа ему удается сделать то, на что другому понадобилась бы не одна неделя. Роман — и это притом, что он по многу раз переписывает написанное — может написать за пару месяцев. Тем элитарным критикам, которые считают грехом писательскую плодовитость, Вудхаус отвечал, что его раздражают не столько насмешки над его «перепроизводством», сколько намеки, будто «писать много» значит «писать плохо».

Я пишу очень тщательно и даже несколько медлительно, — разъяснял Вудхаус своим оппонентам, — и посвящаю работе намного больше часов в день, чем удается выкроить некоторым писателям.

Больше всего времени и сил уходит у него не на написание книги, а на составление плана, на то, чтобы выстроить сюжет, продумать «поведение» действующих лиц, что они говорят и как. Пишет сразу на машинке, но большинство страниц остаются недописанными и развешиваются по стенам кабинета в ожидании заключительного, решающего «мазка». Причем чем выше страницы повешены, тем ближе напечатанный на них текст к завершению. Так, чтобы рукопись постоянно была на виду, работал, например, и Генри Миллер.

Редактирует себя Вудхаус безжалостно: пять страниц ему ничего не стоит ужать до одного абзаца; он убежден: от сокращения текст, тем более смешной, только выиграет. И верно, комический жанр краток по определению.

Кстати, о пишущей машинке. У Вудхауса их несколько, одна лучше, современнее, совершеннее другой. Но любит он только ту, самую первую, подержанную, которую купил по приезде в Америку. Постоянно отдает ее в починку, повсюду ее с собой возит, никому не разрешает к ней прикасаться и — в прямом и переносном смысле — сдувает со своего любимого «Монарха» пылинки.

Пишущая машинка — единственный «гаджет», которым Вудхаус охотно пользовался. Технических новинок и усовершенствований он терпеть не мог, похож был в этом смысле на прустовскую Франсуазу, которая «испытывала к телефону атавистический страх» и для которой «подойти к аппарату было равносильно посещению заразного больного».

Читайте также

Краткая история улыбки: от жутких босховских ухмылок до Гарольда, Скрывающего Боль

Старая пишущая машинка — не единственная сердечная привязанность Вудхауса. Китайские мопсы — ничуть не меньшая.

«Каким бы безнравственным и неинтересным ни был человек, — пишет Леонора, — если он знает толк в пекинесах, Плам всё ему простит».

Помимо пишущей машинки и пекинесов (ну и кошек, конечно, тоже!), Вудхаус любит трубки (тоже старые, раскуренные) и футбол — европейский, не американский. И старую, видавшую виды, ношенную-переношенную одежду. Терпеть не может ходить по магазинам и обновлять свой туалет, шоппинг для него — слово ругательное, приобретению нового пиджака, или галстука, или ботинок противится всеми силами: «У меня же всё есть, мне ничего не нужно!». У Этель и Леоноры на этот счет иное мнение.

Вообще, питает привязанность ко всему старому, привычному, от пиджака, пишущей машинки и трубки — до дома и друзей. К Таунэнду привязан был всю жизнь, хотя большую часть жизни они прожили врозь, далеко друг от друга. Сохранял привязанность к близким людям, которых не видел годами, — к Армину, например. После смерти брата, о которой он узнал в Америке, по пути в Голливуд, осенью 1936 года, написал его вдове, и его слова — не дань вежливости:

«Бедный Армин всегда так много для меня значил, мы редко виделись, но я изо всех сил старался ему подражать. Его смерть для меня — тяжкий удар, когда я узнал, что он умер, то лишился дара речи. Эта потеря для меня невосполнима».

А еще любит чай с горячими булочками, которые смакует, сидя у жарко пылающего камина. И бридж: играть толком не умеет, но любит раскладывать и разглядывать карты.

Леонора вспоминает, как упрекнула отчима, с которым в тот вечер играла в паре, отчего тот раньше не пошел с пикового туза, на что Вудхаус с полнейшей невозмутимостью оправдался: «Как только отыскал его у себя, так сразу и пошел».

Любит сочинять стихи и перекладывать их на музыку — но при этом музыки как таковой не понимает и не очень ее любит; про таких, как он, у нас говорят: «Медведь на ухо наступил». Что, отметим, не мешало ему еще в Далидже, о чем мы писали, петь соло и в хоре.

Одним словом, человек, как теперь говорят, позитивный, Вудхаус с его безоблачным мировидением любит многое. И не любит — всё негативное, мрачное, безысходное, в том числе и в литературе. Не потому ли не любит модернизм, сторонится его, высмеивает?

Модернистская проза и поэзия для него — чтение нездоровое. Как сказал Берти Вустеру Дживс в рассказе «Командует парадом Дживс» (1916): «Вам не понравится Ницше, сэр. Это нездоровое чтение».

В рассказе «Грядет заря» из сборника «Знакомьтесь, мистер Муллинер» о поэтической карьере Ланселота Муллинера, племянника его «серийного» героя, доморощенного философа мистера Муллинера, Вудхаус пародирует Томаса Стернза Элиота:

Мгла. Погребальная песнь («Darkling, a Threnody»)

Черные ветви,
Как иссохшие руки у трупа,
Раскачиваются в мглистом небе.
Стылый ветер
Горек, точно привкус подзабытых грехов;
Летучие мыши скорбно кружат в воздухе,
А на земле Черви,
Жабы,
Лягушки,
и ползучая нечисть;
Кругом повсюду Одиночество,
Обреченность,
Отчаянье и Диспепсия.
Я — летучая мышь, что бьется в тенетах Судьбы;
Я — червь, что извивается в трясине Разочарования;
Я — отчаявшаяся жаба;
У меня — диспепсия.

<…>

Ничего не понимает и в деньгах, хотя зарабатывать их, слава богу, умеет неплохо. Для него (пишет Леонора и, думаю, несколько преувеличивает) нет никакой разницы между чеком в 1000 и 100 долларов — но ведь это признак, скорее, достатка, чем непонимания.

Не любит принимать решений, утверждает Леонора, деловая хватка у него отсутствует, — все решения (что издавать, куда поехать, в каком отеле остановиться, подписывать ли договор) принимает за него Этель, он ей всецело доверяет, беспрекословно ее слушает и ни во что не вникает.

Насчет решений и деловой хватки Леонора тоже, пожалуй, несколько погорячилась: уж насчет договоров и изданий книг он точно придерживается собственной точки зрения — в профессиональных делах Плама Этель мало что смыслит и не претендует на истину в последней инстанции. Впрочем, в своих нелицеприятных суждениях о непрактичности отчима Леонора не одинока.

«Он абсолютно непрактичен в деловых вопросах, — соглашается с ней многолетний литературный агент Вудхауса Пол Рейнолдс, хорошо с этой стороны Плама знавший. — Я убежден, что он никогда толком не представлял себе, сколько денег у него на счету. Стоило мне попытаться обсудить с ним условия контрактов, которые мы заключаем, как он сразу же говорил: „Рейнолдс, разберитесь со всем этим сами. Детали меня мало интересуют“».

«Пламми живет на Луне», — говорит про него жена. В делах, с профессией прямо не связанных, Этель и в самом деле стоит между ним и жизнью, и это Вудхауса вполне устраивает: ни о чем плохом он знать не желает, отличается, как и его герои, такой нужной в жизни способностью отгораживаться от всего плохого.

Может быть интересно

Учись упорству у неудачников: 10 известных романов, которым издательства отказали сотню раз

Deadpan: юмор с каменным лицом от Марселя Дюшана и Бастера Китона до Тайки Вайтити и Обри Плаза

Его жизненное кредо запечатлено в неприхотливом стишке, который он однажды сочинил для мюзикла:

Спрячь все напасти в большой-большой сундук,
В большой-большой сундук,
А спрятал — запри и сбудь поскорей с рук,
Сбудь поскорей с рук.

Отгораживается от плохого и от плохих. Не верит — это видно из его книг — в существование плохих людей. Сам же плохим прослыть боится, не дай бог кого-то обидит. Леонора вспоминает курьезный случай — курьезный для любого, только не для Вудхауса:

«Я помню, как однажды в Америке он отправился в Джорджию, потому что одна дама-редактор пригласила его выпить чаю. Рассыпавшись в извинениях, он было забормотал, что опаздывает на поезд, после чего, одумавшись, как честный человек, и впрямь укатил на юг…»

Известно: писатель-юморист в жизни шутит гораздо реже, чем на страницах своих книг. Вот и Вудхаус всегда готов посмеяться чужой шутке, если она того стоит, оценить чувство юмора и иронию собеседника, — однако сам шутит нечасто.

Возможно, потому, что, как остроумно заметил Роберт Маккрам, «копит шутки для своей пишущей машинки». А еще потому, что всегда, где бы ни находился, погружен в работу и очень сурово с себя за нее спрашивает; в нем, знаменитом, всеми признанном писателе, нет ни капли самодовольства. Более того, он убежден: самодовольство, удовлетворенность собой губят даже самый яркий талант.

«Самодовольство — это то, что убивает писателя, — пишет он Леоноре в декабре 1934 года. — Я замечал, что Уэллс с годами становится всё более и более самодовольным, и в результате от него как от писателя ничего не осталось… Стоит вам сказать себе, что сюжет хромает, но это не страшно, ведь я такой великий писатель, что от одного моего волшебного прикосновения всё встанет на свои места, — и вам конец!»

Как бы то ни было, на людях Вудхаус шутил редко, что подтверждают многие его знавшие.

«Первый раз мы встретились, когда вместе обедали в Палате общин, — вспоминает писатель Биверли Николс в книге „Они и дома такие же“. — Я обратил внимание, что, стоило ему раскрыть рот, как на лицах сидевших вокруг политиков появлялась улыбка. „Ну вот, сейчас начнется“, — словно говорили они себе. И испытывали откровенное разочарование, когда „ничего не начиналось“. Я отказываюсь их понимать. Ведь даже притом, что шутил Вудхаус редко, человек он был очень компанейский и всем своим видом излучал обаяние. Главное же — никогда не говорил о себе».

Николсу вторит Джералд Фэрли, автор книги «Не без предрассудков. Почти что автобиография» (1952):

«Да, он не особенно веселый человек… говорит он мягко, немного и довольно серьезно… Впечатление такое, что человеческие особи не слишком его интересуют. Он отстранен и беспристрастен».

Разве что из-за своей бесконфликтности разрядит возникшую за столом мрачную паузу, заполнит ее.

По-английски это умение разрядить напряжение, снизить пафос называется anticlimax — любимый прием и у него, и у его героев. «На трагические разговоры», заметим, перефразируя Ходасевича, он с юности «научился молчать и шутить».

Молчуном, букой его, однако, не назовешь. Вудхаус и в молодости, и в старости легко сходится с людьми, он обаятелен, прост, весел и отзывчив в общении, никогда не обременяет собеседника своим заботами. Сходится легко, но редко — до настоящей близости: он по-английски сдержан, «раскрывается» крайне неохотно, когда разговор переходит «наличности», старается отшутиться или перевести беседу на другую тему.

«Мой дом — моя крепость» — это про Вудхауса. Лишь в самых крайних случаях приглашает он знакомых, собратьев по перу, издателей к себе домой — предпочитает встречаться с ними «на стороне»: в клубе, или в ресторане, или в холле отеля. А даже если и приглашает, беседу обыкновенно ведет светскую или деловую, чурается «задушевности». Если же задушевность проявляет, выпив лишнего и расслабившись, собеседник, — гасит ее шуткой или ироническим комментарием.

К многолюдным приемам, которые устраивает Этель, большая до них охотница («У нас вчера был весь Лондон!»), относится с некоторой опаской, в общей оживленной беседе участие принимает редко и с натугой — норовит отсидеться в кабинете, за закрытой дверью. Выслушав же упреки светской супруги в «негостеприимстве», извиняющимся тоном скажет: «Ничего страшного, вы и без меня прекрасно обошлись, согласись?» С этим трудно не согласиться.

Есть, однако, одна вещь, которую он, человек на редкость доброжелательный, на дух не переносит. В литературе, как уже говорилось, — это всё негативное, мрачное, безысходное. В жизни — это атмосфера раздражения, злости, обиды, зависти.

Таких людей сторонится и он сам, и веселые, беззаботные, благодушные персонажи его книг. В том числе совсем не веселый и уж точно не беззаботный дворецкий-интеллектуал Дживс.