Современные шаманы, охотники и ремесленники: традиции малых народов сегодня
Что значит сохранять преемственность? О разных способах существования и передачи традиции рассказывают пять фильмов киноальманаха «Многоголосие», посвященного культуре малых народов России и снятого под эгидой Лаборатории антропологического кино ФАНК. Мы поговорили с режиссёрами о том, как они нашли своих героев, что узнали благодаря им, и что происходит с привычными вещами и явлениями, когда меняется сама жизнь вокруг.
Не традиция, а повседневность?
Герой фильма Маргариты Зарюты «Закон тайги» — охотник Яков из Красного Яра в Приморском крае, которому предстоит сыграть Дерсу Узала в постановке местного народного театра. Сначала он отнёсся к затее скептически, вспоминает Зарюта, но постепенно «эта авантюра его увлекла — вызов был принят», а в итоге Яков, по её словам, просто «кайфанул».
Идея фильма возникла почти случайно. Зарюта уже бывала в Красном Яре — раньше она приезжала фотографировать местную жительницу Наталью Дмитриевну Тамчугу. Когда понадобилось придумать фильм для лаборатории ФАНК, режиссёр позвонила ей узнать, что сейчас происходит в селе, и услышала о готовящейся постановке. «Мне было любопытно, что непрофессиональные актёры вынесут на сцену. А здесь ещё так удачно сложилось, что постановка была связана с национальной культурой».
Для людей, выросших среди тайги, охоты и рыбалки, многое в Дерсу просто узнаваемо. Сама граница между селом и тайгой здесь довольно условна: после десяти вечера к домам может выйти тигр, рядом горная река и лес. «Там такой очень крутой сплав культур. Азиатский характер у всего, и это офигенно», — говорит Зарюта.
Сама режиссер родилась в Приморском крае и много лет прожила во Владивостоке, но признается, что непосредственно с коренными культурами региона раньше сталкивалась редко. Красный Яр позволил ей впервые ощутить эту среду «ногами, руками, головой, всеми кончиками пальцев». А для местных детей в ней нет ничего экзотического:
«Все дети там рыбаки. Практически все мечтают поскорее попасть с папой на охоту».
Похожую деталь услышали режиссеры фильма «Шапсэ» Антон Немов и Лиза Единение. Молодой родственник их героя Адама Хушта успел побывать больше чем на пятидесяти адыгских свадьбах. Когда в детстве он ещё не мог позволить себе купить подарок молодожёнам, то выходил в круг и дарил им танец. Сам он удивлялся, когда узнавал, что его русские знакомые бывали всего на одной-двух свадьбах за всю жизнь — а то и вовсе ни на одной.
В «Посвящении» Чингиса Дармаева сама передача опыта становится сюжетом. Двенадцатилетний Савелий впервые отправляется на настоящую охоту со старшим родственником Славой. Сам Слава начал ходить в тайгу рано: однажды пятилетним ребенком он тайком отправился за отцом и прошел около десяти километров. Тот обнаружил сына, только когда остановился на перекур и заметил, что кто-то прячется в кустах. После этого стал брать его с собой.
Теперь Слава передает тот же опыт Савелию. «Просто рассказывать, наверное, нет смысла. Нужно, чтобы это было частью твоей жизни. Ты поймешь, как это делать, только если сам пойдешь на охоту», — говорит Дармаев.
Что исчезает вместе с языком?
Режиссёр «Тынха / Наследие» Марьяна Калмыкова, ученица Александра Сокурова, родилась и выросла в Нальчике, но абазинского не знает. Герой её фильма Мурат Гедугов изготавливает традиционные абазинские ножи. Когда во время съёмок он заговорил по-абазински, некоторые слова показались Марьяне знакомыми: «У меня было ощущение чего-то до боли родного, до чего я не могу дотянуться. Как будто это что-то моё, но забытое».
Калмыкова вспоминает, что, когда она росла, важней казалось учить русский и английский. «В детстве ты всегда хочешь быть частью какого-то мира побольше», — говорит она. Сама Марьяна понимает кабардинский, на котором с ней говорили родители, но свободно говорить уже не может:
«Только с возрастом понимаешь: блин, как круто знать свой родной язык. Почему я на нем не говорю?»
В Большом Кичмае один из собеседников режиссеров «Шапсэ» сформулировал похожую перемену совсем коротко: язык «стал объектом изучения, а не предметом воспитания». То, что раньше ребёнок получал просто потому, что на этом языке с ним разговаривали, теперь приходится осваивать специально.
Но почему вообще важно сохранять язык? Чингис Дармаев объясняет это через собственный опыт. В городе эвенкийский почти не пригождается: «Тут все говорят на русском». Другое дело — оленстадо, это советский термин для оленеводческого хозяйства: «Там есть очень много вещей, которые можно донести только на эвенкийском языке».
То есть, потерять язык значит не просто начать называть те же самые вещи другими словами. Вместе с ним могут потеряться способы различать и описывать явления, для которых в другом языке нет точного соответствия. Когда исчезают ситуации, в которых язык необходим, он постепенно превращается из средства бытового общения в предмет изучения.
Как возродить традицию?
Историю «Посвящения» легко было бы экзотизировать: тайга, первая охота, шаманы, духи. Но близость Чингиса Дармаева к героям не дает возникнуть культурной дистанции, которая такую экзотизацию порождает. Слава — двоюродный брат режиссёра, Савелий — его двоюродный племянник, а примерно в возрасте Савелия сам Чингис впервые пошел на охоту со старшими родственниками.
Обряд, который показан в фильме, специально не планировали. После первой большой охоты Савелий вместе с родственниками оказался на эвенкийском празднике Бакалдын. Там были шаманы, и семья попросила их «посмотреть способности мальчика»: первая настоящая охота воспринималась как своеобразный рубеж между детством и взрослением. Шаманы согласились провести обряд, а после него, рассказывает Чингис, сказали, что у Савелия есть способности не только к охоте, но, возможно, и к шаманству. И что решать, продолжать ли этот путь, он будет сам, когда вырастет.
Для семьи это оказалось особенно важно. По словам Чингиса, их прапрадед был шаманом, но его репрессировали и расстреляли, и передача традиции оборвалась. Теперь, спустя несколько поколений, она неожиданно вернулась. Для самого режиссера съемки тоже стали возвращением. Дармаев уже десять лет живет в Петербурге и давно не проводил столько времени в тайге:
«Я впервые за много лет почувствовал, что такое магический мир, и что он действительно существует», — говорит он. И добавляет: «Тайга — для меня родная, но и очень опасная одновременно».
Совсем другой способ восстановить нарушившуюся связь обнаружили авторы «Шапсэ». Своего героя Антон Немов и Лиза Единение сначала вообще не искали — их заинтересовал чай. Узнав, что его выращивают на Кавказе, режиссёры связались с местным производством, где им дали контакты нескольких шапсугов из разных аулов. Среди них оказался Адам Хушт из аула Большой Кичмай — он восстанавливает старые чайные плантации. Сам Адам поначалу отвечал довольно неохотно, и больше узнать о нем и его хозяйстве режиссерам помогла жена Антонина.
Сначала Адам думал о гостевых домах для туристов, но затем решил создать этнографический центр — место, где приезжающим можно было бы рассказывать о шапсугах. Выше по склону до сих пор остаются заросшие посадки, которые можно было бы вернуть в производство, но бесконечно расширять хозяйство Адам не стремится: «Сколько мы собираем, столько и продаем».
Именно это окончательно убедило Немова, что герой найден: «Он мог бы вкладывать деньги в развитие своего чайного производства, но вместо этого решил показать людям и рассказать, кто такие шапсуги».
Постепенно вокруг Адама в фильме появилась и его большая семья. Тётя Фатима показывала режиссерам, как делают адыгейский сыр, а с Мадином они познакомились едва ли не в последний день съемок. Историк по образованию, он много лет занимается историей и генеалогией шапсугов.
«Именно Мадин раскрыл нам, насколько история шапсугов богата и в то же время трагична», — вспоминает Немов.
Получается, что нарушенная преемственность не всегда означает конец традиции. Иногда связь неожиданно возникает через несколько поколений, как в семье Чингиса. Иногда для неё сознательно создают новое пространство — как в этнографическом центре Адама. Похоже, таким пространством стали и сами фильмы молодых режиссеров.