Самозанятость по-имперски: зачем жители дореволюционной России объединялись в артели
Сегодня слово «артель» звучит как нечто архаичное — даже не вполне понятно, о чём речь. Но до революции в артели объединялись рыбаки, грузчики, строители, бурлаки, охотники, извозчики, золотодобытчики и люди десятков других профессий. Само понятие было настолько распространённым, что в народе так могли назвать любую компанию людей, которые делали что-нибудь сообща. Вместе с автором исторического проекта Old Russia with Masha Марией Кравченко посмотрим, что такое артель и почему она была важной частью экономики дореволюционной России.
Дореволюционный «Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона» определял артель как «основанный на договоре союз нескольких равноправных лиц, большею частью принадлежащих к низшим классам населения, совместно преследующих хозяйственные цели, связанных круговой порукой и участвующих при ведении промысла трудом или трудом и капиталом».
По данным исследователя артельного движения Сапожникова, в 1913 году в России насчитывалось более 600 производительно-трудовых артелей, к началу 1916-го их было уже 1083. Причём это только одна из разновидностей, поэтому назвать эти цифры количеством всех артелей Российской империи нельзя. Но масштаб развития движения они показывают хорошо. А главное — артель была способом не просто работать, но и жить вместе.
Представим десять крестьян, приехавших из одной губернии в столицу на заработки. Каждый в отдельности — человек без капитала, жилья и сильных переговорных позиций. Десять человек вместе — уже хозяйственная единица.
Пётр Кропоткин в книге «Взаимная помощь как фактор эволюции» описывал типичную артель именно так: приехавшие в город рабочие «сообща нанимают помещение и стряпку (очень часто жена одного из них занимается стряпнёй), выбирают старосту и питаются сообща, причём каждый платит артели за помещение и пищу».
Получается, что артельная бухгалтерия начиналась с совместного приёма пищи. Отсюда неожиданная история одного русского термина. В некоторых говорах «каша» означала небольшое сообщество, артель, а выражение «быть в одной каше» означало быть в одной компании, в одной артели. Владимир Даль определял «однокашника» как «одноартельщика, однотрапезника, товарища по столу». Общая работа и общий котёл оказались настолько тесно связаны, что сохранились в одном слове.
Устройство артели могло быть довольно сложным. Участники выбирали старосту, который занимался деньгами и общением с заказчиками. Доход распределяли между участниками по правилам конкретной артели: значение могли иметь и труд, и внесённый капитал. Часть денег могла оставаться в общем запасе. На практике артель могла также нанимать учеников и рабочих, поэтому не всякая артель была сообществом исключительно равных работников. Ещё важнее было другое: артель объединяла не только рабочие руки, но и риски. Один человек не может взять большой заказ или позволить себе мастерскую — десять могут. Один незнакомый рабочий не вызывает доверия — за артельщика отвечает вся артель.
Остаёмся в деревне!
У артельной экономики было ещё одно важное преимущество: она позволяла зарабатывать в городе, но сохранять связь с деревней. Особенно наглядно это видно на примере ростовских огородников — крестьян вокруг озера Неро в Ярославской губернии. В торговых сёлах Поречье-Рыбное, Угодичи, Сулость и Воржа огородники объединялись в артели, чтобы вместе обрабатывать землю, перерабатывать и сбывать большие объёмы овощей.
Крупнейшая артель в Поречье-Рыбном объединяла более 50 домохозяев. При этом ростовские крестьяне совмещали деревенское производство с отхожим промыслом: земляки, уезжавшие в Петербург, устраивали там огороды, нанимали работников из родных сёл и сохраняли связи с местным хозяйством. А с появлением в артелях механических приспособлений — например, аппарата для шинковки капусты, — коллективный труд становился вполне технологичным производством.
Похожим образом работали и другие сельские промыслы. В Пестрецах Казанской губернии в 1901 году насчитывалось 356 дворов и 66 гончарных заведений. Около четверти мужского населения кормились гончарным промыслом — в работе участвовали женщины и дети. Причём современники прямо отмечали, что промысел давал заработок в свободное от полевых работ время. Несколько работников могли объединиться для изготовления посуды, а готовая продукция затем уходила на рынок. Получалось, что деньги приходили в деревню благодаря местному производству, а не только после возвращения отходника из города.
Нельзя сказать, что всё было идеально: кустарный труд мог быть тяжёлым, часто плохо оплачивался, а зависимость от скупщиков товаров могла быть очень сильной. Но при этом местный промысел давал возможность оставлять часть заработка, расходов и хозяйственной активности внутри села. Такая деревня становилась настоящим производственным кластером.
Та же логика работала и в других промыслах. В 1913 году в деревнях вокруг нынешнего Зеленограда — Лигачёво, Подолино и Юрлово — столярные мастерские преобразовывались в мебельные артели. Объединение позволяло дешевле закупать материалы, станки и инструменты оптом и проще организовывать сбыт.
Сапожная артель могла пойти ещё дальше и превратиться в серьёзного подрядчика. На Всероссийском съезде деятелей по кустарной промышленности в 1913 году приводился пример артели, которая получила возможность самостоятельно выполнять крупные заказы для военного ведомства. В результате ей предоставляли работы на сумму до 130 тыс. рублей в год, а сама кооперация обеспечивала заработком более 400 человек.
Артель могла заниматься даже тем, что сегодня мы назвали бы ремонтом и обслуживанием инфраструктуры. Министерство путей сообщения в конце XIX — начале XX века постепенно переходило от подрядного способа к рабочим артелям для содержания и ремонта водных коммуникаций. По данным историка Владимира Волкова, на практике артельный способ оказался примерно на 40% дешевле подрядного — вполне конкурентоспособный бизнес.
Артель в большом городе
Коллектив рабочих был частью повседневной сервисной экономики. Водовозы развозили питьевую и техническую воду по городам в эпоху, когда центральный водопровод ещё не обеспечивал город целиком. Это был вполне современный сервис доставки.
Доставка посылок и сообщений в городах также была организована через артели. Например, в Петербурге начала XX века существовало пять артелей посыльных. Они стояли у гостиниц, на перекрёстках и главных улицах. За установленную плату доставляли письма, пакеты, посылки и багаж, а также выполняли разные поручения — от поиска квартиры до найма экипажа.
Николай Телешов вспоминал о небольшой артели театральных переписчиков, живших на Хитровке в Москве. Их было около восьми человек. Они переписывали роли и пьесы для театральной библиотеки, работали через уполномоченного и получали заказы именно как группа. Картина была удручающая: сами переписчики были настолько бедны, что заказчики практически не видели их — тем, по словам Телешова, «не в чем» было выйти на улицу. А работали они за отсутствием столов, лёжа на полу. И всё-таки их услуги были востребованы: работали ребята быстро и брали недорого.
В дореволюционных источниках слово «артель» употреблялось довольно широко. Им могли называть трудовое объединение, промысловую группу, коллектив наёмных рабочих, а иногда просто устойчивое профессиональное сообщество. Поэтому некоторые примеры кооперации из истории Российской империи сложно назвать артелями в юридическом смысле.
Американский журналист Джозайя Флинт, путешествовавший по России в 1890-е годы, писал о профессиональных нищих, организованных по региональному принципу. У разных групп были собственные названия, маршруты и жаргон.
По его описанию, некоторые из них жили под управлением начальника, вносили часть дневного заработка в общую казну и действовали как довольно строго организованные сообщества. При этом Флинт описывал и криминальные занятия отдельных таких групп. Это уже не артель в привычном смысле, но показательный пример того, насколько широко в то время понималось само понятие «производственное объединение».
Одним из самых странных примеров коллективного промысла можно считать людей, которые зарабатывали на дрессированных медведях. Одним из центров медвежьего промысла считался Сергач Нижегородской губернии, откуда медведей водили по ярмаркам и городам. Именно благодаря им во многом возник тот самый образ России, который сегодня кажется карикатурой: мужик, гармошка, медведь. Медвежат покупали, обучали, содержали, перевозили, а затем зарабатывали на выступлениях. Медвежий промысел в Сергаче нельзя однозначно считать артельным в классическом понимании, тем не менее артели иногда формировались для сезонных походов. При этом каждый участник сохранял права на своего медведя и свой доход.
Мы привыкли думать о модернизации как о движении от маленькой мастерской к большой фабрике. История артелей показывает и альтернативный путь: несколько людей, у которых по отдельности почти ничего нет, могут сложить вместе труд, инструменты, деньги, связи и репутацию — и получить из этого работающую бизнес-модель. А заодно и способ жить вместе, чтобы выдерживать риски, которые одному человеку были бы не по силам.
И хотя артели нельзя назвать явлением, типичным только для Российской империи, именно в России эта форма организации труда получила особенно широкое распространение и стала своеобразным символом народного хозяйственного самоуправления.