Старый новый пантеон: почему растет интерес к мифологии

Что такое эти ваши мифы?

Наше представление о мифологии продиктовано нашими знаниями о мире. И менялось вместе с ними. Долгое время мифология воспринималась как замена науке — мол, древний человек не мог объяснить, как восходит солнце, поэтому придумал ладью бога Ра, плывущую по не небу. Но с началом активных раскопок и научных открытий XVIII-XIX веков оказалось, что наука в Древнем мире существовала и сама по себе, просто шла рука об руку с мифологией. Наблюдения за звездами и построение календарного года — чистая наука, а вот представление о небесных богах, являющихся в образах планет, уже мифология. Египетская медицина (лучшая в Древнем мире) — наука, а наговоры во время лечения — сопровождающая ее мифология.

После наполеоновского похода в Египет (1798–1801) Европу обуяла египтомания; вскоре были расшифрованы иероглифы (1822), за ними клинописные таблички «Эпоса о Гильгамеше» из библиотеки Ниневии (1872). Продолжились активные раскопки на территориях бывшей Месопотамии; появился интерес к Древней Индии и ее текстам, к зороастризму и Авесте; в конце концов где-то между этим Шлиман добился своего и откопал Трою (1870–1873), считавшуюся легендой, как ныне Атлантида. Снежный ком этих событий привел к тому, что теории мифа пришлось пересмотреть. Вот лишь несколько из них.

• Солярная теория мифа трактовала все мифологические образы как аллегории процессов, связанных с солнцем, поскольку именно солярная тематика больше всего распространена во всех известных мифологиях (Макс Мюллер, Адальберт Кун).
• Сравнительная мифология предполагала, что все мировые мифологии имеют общий корень в некой, возможно, працивилизации. Именно поэтому образы и символы во многих культурах так похожи (крылатое солнце, корова/бык как спутник бога и проч.). Некоторые также говорили, что любому мифу предшествует символ с бесконечной трактовкой значений (Гёррес, Крейцер, Шеллинг).
• Эволюционная теория мифа появилась на волне вдохновения, вызванного популярностью обсуждаемой теории Дарвина. Самый известный ее представитель — Фрэзер с его хрестоматийной «Золотой ветвью». Считалось, что вся история мифологии — это последовательное развитие человеческого представления о нематериальном — от примитивного к совершенному.
• Миф в трактовке психоанализа становится метафорой неких внутренних психических процессов, изменений сознания человека, которые он не мог зафиксировать иначе, кроме как в рамках «волшебных историй». Так, борьба поколений богов и героев оказывается борьбой поведенческих паттернов, а легенды о жертвах ради творения мира — образом разделения человеческого сознания на три части (оно, эго, супер-эго) (Юнг, фон Франц).

Итак, вот наступил XXI век. За плечами у человека — множество мифологических теорий. Некоторые отвергнуты под корень (как солярная), некоторые захватывают умы (как идеи психоанализа). Да и мифы давно уже просочились в поп-культуру — кино, комиксы, литературу. Растворились в ней. Стали игрой для широкой публики, не материалом для изучения и рефлексии. И тут вдруг появляется новая мода. С чего вдруг?

Мы нашли четыре причины.

Причина 1. Долой колонии, да здравствует идентичность!

Большое внимание как в нон-фикшен-литературе, так и в прозе теперь уделяется мифологиям «малых» народов. Например, легендам африканских племен, историям якутских шаманов, корейским волшебным сказкам. Посмотрите хотя бы на книжную серию «Мифы от и до», которая год за годом концентрируется на все менее известных системах верований. Да и в художественной прозе случился перелом — отход от западной парадигмы, вернулся интерес к мифам Востока («Смерть придет на легких крыльях» Анны Сешт, «Вербы Вавилона» Марии Воробьи, «Сыны Тьмы» Гурава Моханти), к духам и демонам малых народов России («Семь бед и змеиный завет» Дарьи Акуловой, «Солнце в силках» Марины Сычевой).

Уже больше полувека мир погружен в постколониальный дискурс, помогающий малым историям просочиться сквозь ранее забетонированные щели культурной идентичности. К тому же все больше ощутимо влияние на мир культуры и искусства глокализации — роста внимания к этническим и локальным мотивам, проникающим на глобальный рынок искусства. Если проще, читать о жизни глухой деревни стало куда моднее и увлекательнее, чем о жизни мегаполиса.

Анна Сешт, египтолог и автор собственно египетского фэнтези («Кольцо времен», «Смерть придет на легких крыльях», серия «Берег живых» и другое), так комментирует этот феномен:

«Африка — колыбель цивилизации, и если мы говорим о Древнем Египте или Вавилоне, то это народы, от которых мы фактически отсчитываем нашу историю. Народы, подарившие нам ряд изобретений и, разумеется, мифологических архетипов. Когда человечество проходит "зону турбулентности", ему вообще свойственно обращаться к истокам, к первичным архетипам, к самым первым урокам истории. Тем более если речь о цивилизациях, бросивших вызов вечности».

Причина 2. Они как мы. Или нет?

Благодаря исследованиям археологов и антропологов стало больше известно о быте древних людей. Это неизбежно способствовало росту популярности и книг об «интимной» жизни древности — не только в сексуальном плане. О том простом, но тайном, что мы пропускаем на уроках истории: хлебе и зрелищах, страстях, моде, древней косметике и древних же сплетнях... И конечно же, о мифах, сопровождавших и во многом организовавших эту жизнь.

Мария Аборонова, арт-журналист, сценарист и автор книги «Интимная Греция», так комментирует этот феномен специально для «НОЖа»:

«Мне не кажется, что людям только сейчас стало интересно про частную жизнь людей в прошлом. Определенно это занимало мысли людей и в Древней Греции, и в Средневековье, и в эпоху Возрождения, и во время бума археологических раскопок XIX века, и с расцветом массовых медиа во второй половине XX века. Разница лишь в том, что у нас сегодня есть простой и быстрый доступ ко всей этой информации. Мы можем зайти в интернет, задать любой вопрос и моментально получить на него ответ.

Кроме того, в современной культуре мы привыкли изучать мир через частные истории. Последние 15–20 лет мы потребляем информацию от первого лица через социальные сети и блоги. Личное давно стало достоянием общественности и будничной темой для обсуждений. На фоне этого активно пересматриваются нормы, связанные с семьей, браком и телесностью.

Все это неизбежно вызывает интерес к тому, как эти представления формировались в прошлом. Теперь люди хотят знать не только о философских течениях Античности, но и о том, как там люди жили, что ели, чем занимались и с кем».

Причина 3. Ради чего восходит солнце?

Мифология — это прежде всего комплекс, помогающий найти ответы на разные вопросы. Об устройстве мира, месте человека в нем, психологических процессах. Но главное — мифология зачастую отвечает не столько на вопрос «Как восходит солнце?», сколько на вопрос «Ради чего восходит солнце?» (см. «Индийские мифы» Девдатта Паттанаика), пытается наделить мир вокруг смыслом.

В этом контексте новый виток интереса к мифологии объясняется просто поиском новых смыслов. Мировые общественно-политические события XXI века породили их кризис. Мы чаще стали задавать вопросы: «Зачем оно все? Почему оно все?» И изучение мифологии, более тесное знакомство с ней — что в прозе, что в нон-фикшен — помогает найти индивидуальный ответ на этот вопрос.

Анастасия Шевченко, литобозреватель, редактор издательства «Альпина. Проза» и «Альпина нон-фикшн», автор телеграм-канала «Заметки панк-редактора», так комментирует этот феномен:

«В любой период больших потрясений и неопределенности люди ищут опору в вечных сюжетах. Такие книги дают (а для кого-то и расширяют) базовые знания, предлагают метод рефлексии о настоящем через призму прошлого и/или мифологического. Плюс качественная популяризация сделала сложные темы доступными. Это не бегство от реальности, а попытка найти в древних нарративах ключи в поисках идентичности, смыслов и устойчивости».

Причина 4. Новые старые образы

Об одном кризисе мы уже говорили, вспомним и о другом — о кризисе идей в массовой культуре. При чем тут интерес к мифологии? При том, что из переосмысленного и уже известного образа мифа зачастую рождаются совершенно новые смыслы. Из культа Диониса родились «Вакханки» Еврипида, оттуда — рассказ «Менады» Кортасара. Из истории о Пигмалионе — собственно «Пигмалион» Бернарда Шоу и «Красотка» с Ричардом Гиром.

Несколько лет назад особую популярность приобрел жанр ретеллинга — переосмысления старого сюжета (часто мифологического) на новый лад. Эстафету переосмыслений образов подхватили художники. Появляются иллюстрированные издания сборников мифов для детей и взрослых, где боги представлены вроде канонически, а вроде и нет; некоторые веб-художники, наподобие Meethos, просто придают авторский взгляд архетипическим персонажам и помещают их в современный контекст. Видели ли вы Анубиса в образе шакала на фоне снежного Питера?

Художница hekkil в разговоре с «НОЖом» так говорит о работе с архетипическими образами:

«Мифы в целом такая вещь, которую даже не нужно переосмыслять: все, что было необходимо, уже заложено в канву истории. В ней, в канве, и прячется смысл — то, что волновало людей тогда. Остается только вплести в эту канву необходимые детали, чтобы все приобрело объем. Прекрасный пример, с которым очень понравилось работать, — мифы народов Сибири. Минимум строгих описаний героев, зато всегда сохраняются яркие характеры, шокирующие сюжетные повороты и суровая, но такая необходимая для этих краев мудрость. Немного работы с материальной культурой — и захватывающий визуальный ряд готов».

Любая такая интерпретация образа дает импульс другим творческим людям. Увидеть архетип, узнать его, встроить в контекст — и тем самым побороть кризис идей. И многие другие кризисы.

Впрочем, можно не ограничиваться четырьмя причинами и найти еще множество. Однако понятно одно: мифология до сих пор рядом с нами — и как предмет для изучения, и как матрица поведения. Ведь даже наша вера в сказку, чудо, в лучший завтрашний день — наследие древнего мышления: мифов, провозглашающих победу порядка над хаосом, и мифотворцев, делающих все для этой победы.