Встретимся за столом: что «Отец мать сестра брат» Джима Джармуша говорит об институте семьи
Первого января в прокат вышел новый фильм Джима Джармуша, драмеди «Отец мать сестра брат», получивший «Золотого льва» 82-го Венецианского кинофестиваля. О том, как эта скромная и по-своему гениальная картина ломает и дополняет канон «застольного кино» про встречи с семьей, рассказывает киновед Антон Фомочкин.
Один маленький ночной секрет
Много ли мы вспомним безусловно счастливых семейных посиделок? В кино. Чтобы и стар, и млад, еще с порога, в обнимку шагали по направлению к кухне — дружно достать из духовки запеченную курицу, а не друг друга по дороге. Да и абсолютную, идеалистическую бесконфликтность на экране мы можем встретить разве что в самом тягучем авторском кино (или на последних секундах каждой части «Елок»). Только вот зрителю за таким наблюдать совершенно незачем. При тех же вводных, куда больше манит вуайеристски наблюдать, как целое семейство, изредка пререкаясь на тему ориентации резидентов отечественного шоу-бизнеса, решает, что делать с телом убитой соседки, как в новогодней короткометражке Жоры Крыжовникова «Нечаянно» (2014).
Распластавшаяся на кухне старушка, павшая жертвой исконно русской традиции абсурдизма в культуре не отвлекает героев от будничных поколенческих укоров. Зять всегда какой-то не такой, теща та еще грымза — не лишним будет об этом напомнить. Но о чем в сущности эта зарисовка? О леденящей приверженности ритуалу, вера в который непоколебима также, как мираж изобилия на любом праздничном столе. Конфликтная диспозиция каждого из членов семейства здесь сродни фен-шуйности расстановки салатов и закусок. И меню, и социальные роли не меняются годами, в силу укорененных традиций — выкорчевать их, сродни сказке про репку, нужно коллективным усилием, сговорившись.
Первое и главное правило фильмов про несчастливые семейные сборища — как бы не садились за обеденный стол их герои, ни слышать, ни слушать друг друга они не способны. Основное веселье по обыкновению начинается, когда кто-нибудь особенно рассерженный или хмельно-веселый, решит стянуть с других маски статуса кво. И нет никакой разницы, добродушное ли это драмеди по типу «Привет, семье» (2005, реж. Томас Безуча) или ядовитая трагедия про далеко не один маленький ночной секрет вроде «Торжества» (1998, Томас Винтерберг). Результат будет примерно один и тот же: каждый выговорится о том, что годами оставалось замьюченным. Ведь зачем портить всем праздник, когда можно просто промолчать?
Три стола, три истории
Неочевидный изворот из устоявшегося правила может найти только такой поэт повседневности, как Джим Джармуш. В его новом фильме «Отец мать сестра брат», никакого срыва фамильных покровов не случается, хотя герои исправно приезжают навестить друг друга, выпить чаю и слегка недоуменно поглазеть на родню. Более того, в кадре даже ни разу не повышают голос, будто каждому выписали рецепты на успокоительные. Без исключений, все герои Джармуша в этой картине так старательно отыгрывают свои роли, как будто это двадцатый сезон ситкома, в котором ничего не меняется. Никто так и не выходит за пределы намеченного церемониального сценария, хотя порой замечает расхождения и проявляет живой интерес.
«Отец мать сестра брат» — триптих семейных посиделок, поделенный прежде всего географически. На неопознанную американскую глубинку, куда пробьется не каждый минивэн. На оглушающе тишайший Дублин. На французскую столицу, где безмолвно разве что по ночам (и то не факт). В первом сегменте, скучно повзрослевшие брат и сестра Джефф и Эмили (Адам Драйвер, Мариам Биалик), продираются сквозь демисезонные лужи и грязи просторов Нью-Джерси, чтобы навестить горе-отца (Том Уэйтс). Тот совсем приуныл после смерти супруги и одичал, вплоть до того, что его ветхую неухоженную избушку, кажется, без труда сдует ветер. Во втором — сестры Лилит и Тимотея (Вики Крипс, Кейт Бланшетт) с запущенным в разные стороны синдромом отличницы, приезжают к авторитарной матери (Шарлотта Рэмплинг), известной писательнице, на отрепетированное вплоть до жестов чаепитие. В третьем — вот-вот не станет квартиры, куда можно было приехать на праздники. Посещая опустевшее жилье напоследок, близнецы Билли (Люка Сабба) и Скай (Индия Мур), не столько оплакивают погибших в катастрофе родителей, сколько знакомятся с ними заново, бороздя домашние архивы: открытки, документы, записки.
При формальном соблюдении родственной иерархии, все здесь равны начиная с самого названия, откуда пропали запятые. У Ким Ки-дука за степенность жизни отвечали сезоны: «Весна, лето, осень, зима… и снова весна» (2003) водили хоровод вокруг маленького героя, пока тот не постарел, любуясь вихрями этого танца. У Джармуша за этапы жизни взяты стихотворные перекрестья: брат станет отцом, сестра — матерью. И все они, в новом, сознательном статусе непременно встретятся вновь, уже со своими наследниками, чтобы неловко помолчать и разойтись до нового коллективного «нужно/пора» — других мотиваций для встречи в этом мире нет.
Дом как декорация
В «Сентиментальной ценности» (2025) Йоакима Триера тоже особняком возвышался образ наследного дома. В нем было место и национальной вине (пунктиром проходит линия о бабушке главных героинь, сопротивлявшейся норвежским нацистам), и предразводным ссорам, и психотерапевтическим сессиям. Сентиментальная ценность этих комнат с годами преодолела практическое назначение. Настолько, что этот дом только и мог сгодиться на роль аттракциона воспоминаний, павильона, который живой классик режиссуры Густав Борг (Стеллан Скарсгард), собирался использовать для съемок своего рефлексивного опуса, в котором проекции его матери и дочери (Рената Реинсве) должны были сомкнуться в точке нервного срыва.
У Джармуша дом имеет схожую функцию и используется как павильон. Ведь родительство — тоже роль, которая требует декораций. Отец в исполнении Уэйтса аккуратно приводит свою гостиную в состояние упадка, чтобы «Ролекс» на его запястье не вызывал подозрений и казался фальшивкой. Также и мать-Рэмплинг, удерживающая свою дублинскую обитель в образцово кукольном порядке. Родители исполняют свои роли ответственно, не подпуская выросших детей к той правде, которая может не соответствовать поколенческой и авторитетной дистанции. Тем трогательнее выглядят моменты, когда этот сценарий истощается настолько, что в ход идет импровизация. Джефф дарит отцу продуктовую корзину для вечерней пасты. Тимотеа и Лилит нависают над приоткрытой коробкой материнских романов, дышать на которые девочкам запрещалось с ранних лет. Да и Эмили поглядывает на отцовские часы. Дети, конечно, не задают вопросов, но будто бы остаются на грани.
Детали, рефрены и нюансы здесь важнее любых слов. И ключевой в этом смысле оказывается финальная новелла, в которой герои оказываются лишены родительского спектакля и узнают о них ту самую лихую, развязную правду, окончательно срывающую чинный статус кво. И в отличие от героев других историй, им больше не вернуться к посиделкам с родителями — остались только вещи и стены.
Как и у Йоакима Триера, место у Джармуша делают люди. Без них дом становится складом тех самых сентиментальных ценностей, ведь прошлое можно уместить в гараж. Принимает объем оно все равно в нашей памяти. «Отец мать сестра брат», как и многие другие фильмы о семейных воссоединениях, примеряет нас и героев с разностью поколений, характеров, историй. Просто говорит этот фильм через тишину, оттого его особенно четко слышно.