«Выбирать книги — самая приятная часть работы»: интервью с главным редактором издательства «Подписные издания» Арсением Гаврицковым

У вас во всех социальных сетях написано, что вы – солдат синтаксиса. Что это значит?

Забавный вопрос! Ну, так я обозначаю свою принадлежность к редакторской профессии. На самом деле это цитата — по-моему, из «Американской истории ужасов». Уже не помню, кто там себя так определяет — какой-то второстепенный персонаж-писатель.

Просто классно звучит. Вы в «Подписных» отвечаете за издательскую программу — то есть выбираете книги, которые будут изданы, и занимаетесь всеми бюрократическими делами?

Да, всем этим занимаюсь. Выбирать книги — самая приятная часть работы, но всякие технические задачи, конечно, занимают бóльшую часть рабочего времени. «Главный редактор» — звучит гордо, но когда в редакции вас три с половиной человека, гордиться особенно не успеваешь, работы слишком много.

Каким был ваш путь до этого? Как вы к этому пришли?

Я пришёл в «Подписные» в 2016 году, десять лет назад. Сначала был книготорговцем: рекомендовал гостям художественную литературу, занимался отделом зарубежной прозы и книгами на иностранных языках.

Тогда ещё не было издательства?

Нет, издательство появилось в 2017-м — со мной его появление не связано: у Миши Иванова, совладельца «Подписных», копились идеи издательских проектов и в какой-то момент он, слава богу, перестал себя сдерживать и начал издавать — сначала это были две-три книги в год. Я тем временем, вдобавок к работе в зале, начал писать тексты для наших соцсетей, пресс-релизы, почтовые рассылки. Было какое-то время, когда все тексты, генерируемые нашим пиар-отделом, так или иначе проходили через меня. Параллельно росло издательство, книг в портфеле становилось всё больше, а я всё активнее вовлекался в работу над ними — и вот так постепенно возглавил это направление.

Что самое сложное в вашей работе?

Думаю, объективно самое сложное — поиск новых книг, которые будут интересны нашим читателям, но это также самая приятная часть. А вот самое утомительное — это работа с документами и лицензиями. Из-за разных изменений в мире с каждым годом и с каждым месяцем тут появляется что-то новое. Недавно с тоской вспоминал, как раньше было легко переводить лицензионные платежи зарубежным издателям — просто нажали на кнопку, и платёж ушёл. Сейчас так просто не получится: нужны платёжные агенты, куча документов... Таких неочевидных сложностей очень много и они серьезно отвлекают от основной работы.

А как вообще устроена ваша работа над книгой день за днём — от момента, когда она попадает в поле вашего зрения, до выхода тиража? И что происходит, если на одной стадии оказывается сразу несколько таких книг?

У нас одновременно обычно в работе где-то сорок книг на разных стадиях. Вот мы решаем, что книгу надо издавать. Дальше я ищу правообладателя — того, кто продаст нам лицензию, — нахожу, веду переговоры, мы обсуждаем финансовые и имиджевые вопросы. Дальше заключается контракт — нужно, чтобы обе стороны были им довольны, — подписание, выплата гонорара автору или наследникам. Выбор переводчика, договор с переводчиком... Дальше на какое-то время ответственность на переводчике, а я пока занимаюсь другими книгами.

А сколько в среднем занимает перевод?

По-разному, но я бы сказал — полгода в среднем. Есть переводчики, которые работают очень быстро и у которых весь год расписан по проектам — например, два месяца на роман, и ни днём больше, потому что дальше нужно переводить что-то ещё. Учитывая средние зарплаты переводчиков по рынку, в этом нет ничего удивительного. А есть те, кто принципиально не берёт, например, меньше года на роман, — такое  требование к себе, к качеству перевода: знают, что им нужен год, чтобы получилось хорошо. Это очень индивидуально.

Дальше — то же самое: редактор, корректор, художник, верстальщик. Финальную корректуру и вёрстку я всегда тоже отсматриваю сам. Потом — отправка в типографию, получение тиража, и в конце ещё какое-то PR-сопровождение.

Вы выбираете, какая книга будет издана. Как это происходит? У вас в издательстве выходят книги очень высокого качества, и при этом вы открываете новые имена — например, недавно вышла «Память о наших мечтах», и об этом авторе почти ничего не известно. Как вы их находите? Есть какая-то шкала, текст проходит через какой-то фильтр?

Спасибо большое. На самом деле книги приходят из разных источников.

Есть авторы, о которых я просто давно знаю и очень хочу, чтобы они появились на русском.

Есть издательские и агентские рассылки, которые я читаю регулярно, смотрю, что нового выпускают издательства, которым я доверяю, — особенно итальянские, французские, с которыми уже сложились отношения и которые уже сами знают, на что стоит отдельно обратить моё внимание.

Например, в случае с «Памятью о наших мечтах» у меня был конкретный запрос: я попросил знакомую литагентку из французского издательства порекомендовать мужскую миллениальскую прозу из их портфеля. Есть на неё большой запрос, но при этом почти ничего хорошего в этой категории не публикуется. Французы предложили несколько вариантов, и отмечу: подошёл нам из них один только Кентен Шарье, который, к слову, у себя на родине совершенно не известен. Мне кажется, это была очень удачная, счастливая находка.

Ещё одна чакра, которую необходимо открыть редактору, — чакра дружеских отношений с переводчиками: никто не знает больше, чем эти люди, они постоянно работают с текстами, в их мысленных заметках всегда есть книги, которые они давно хотят перевести. Так, например, почти все наши ирландские авторы пришли к нам от переводчицы Шаши Мартыновой.

В общем, источников, из которых к нам в портфель попадают книги, много, главное — на все настроиться и быть внимательным.

А были ли книги, которые вы нашли просто случайно — например, были за границей, что-то увидели в книжном и поняли, что это нужно издать?

Такое бывает часто. Это тоже один из каналов: что-то попадается, и ты думаешь — это очень круто, надо делать. У нас сейчас выйдет книга Колетт — антология текстов о кошках из разных её произведений. Мне просто попался этот сборничек в магазине «Жибер» в Париже — любовь с первого взгляда. А мы еще очень давно мечтали поработать с переводчицей Натальей Мавлевич, но никак не попадался проект, который был бы интересен ей, — а этот сразу заинтересовал. Вот такая удача.

В аннотации к роману Шарье написано, что она «попадает в нерв времени». Что для вас значит попасть в нерв времени?

Так отозвалась о романе переводчица Аллы Беляк. Мне кажется, что в случае с Шарье речь о попадании в ряд болезненных моментов. После выхода этой книги мне очень много писали знакомые, признавались, что книга заставила их плакать.. Ни одна другая наша книга подобного соленого цунами не вызывала, хотя у нас много непростых, болезненных историй в портфеле. Причём, как я заметил, острее всего реагировали люди, которым ближе к сорока, — то есть Шарье нащупал универсальную поколенческую историю, комплекс проблем, которые оказались очень близки конкретно читателям от тридцати до сорока лет.

Важно ли, чтобы книга была актуальной?

Не всегда. Одно из ключевых наших направлений — переиздание забытой классики:  при желании отыскать актуальные темы можно и в средневековых ирландских сказаниях, но, согласитесь, мы любим их не за это. Если же вдруг случается такое попадание, когда текст столетней давности внезапно оказывается суперактуальным вот именно сейчас, это всегда приятно. Например, недавно в нашей совместной с Яндекс Книгами серии вышел малоизвестный роман Герберта Уэллса «Брунгильда, или Образ без прикрас». Читаешь некоторые эпизоды — и кажется, будто он написан буквально вчера: трудно поверить, что в 1937 году можно было создать такую проницательную сатиру на книжный бизнес и так язвительно высказаться о профессии книжного пиарщика, которой на момент создания романа ещё просто не было. Примерно тот же спектр проблем затрагивают бестселлеры последних лет  — скажем, «Йеллоуфейс» Ребекки Куанг или «Стирание» Персиваля Эверетта, — такие пересечения кажутся очень забавными.

А как вообще формировались направления издательства — современная зарубежная проза и так далее?

Методом проб и ошибок: пробуем что-то, смотрим, востребовано это или нет. Главная наша фокус-группа — гости книжного магазина «Подписные издания». Нам хочется издавать то, что наших гостей порадует. Сейчас у нас три основных направления — современная переводная проза, забытая классика и гуманитарный нон-фикшн. Что-то мы пытались добавлять, но не пошло. Например, мне очень хотелось сделать отдельную литературоведческую серию, потому что есть огромное количество интересных книг о книгах, которые, к сожалению, очень давно не переиздавались или вообще не выходили на русском. У меня в рабочих заметках есть список из примерно двадцати наименований, которые могли бы составить эту серию. Но мы попробовали, выпустили культового «Демона теории» Антуана Компаньона — успех был сдержанный, поэтому серия дальше не пошла. Может быть, лет через пять вернемся к этой затее — и она выстрелит, тут не предугадаешь. С поэзией тоже трудно: что-то пробовали, но не получается. Мы не можем позволить себе печатать книги, которые несколько лет будут занимать место на складе и не продаваться. Есть у нас и детское направление, но оно очень маленькое — берёмся за издание детской книги, только если на сто процентов уверены, что это будет что-то, что не затеряется среди прекрасных новинок издательств, которые на детских книгах специализируются.

К сожалению, издать всё, что хочется, не получается — мы маленькое издательство и выпускаем около пятнадцати наименований в год. Приходится выбирать.

Бывало ли, что вам очень нравилась какая-то книга, но она не проходила дальше — по итогам какого-то внутреннего обсуждения?

Да, такое было несколько раз, и я до сих пор оплакиваю некоторые книги, которые не вышли у нас, а вышли в других издательствах. Но главное, что они вышли в итоге. Как правило, это связано с экономикой: когда нет уверенности, что книга будет востребована, или когда у нас не очень хорошие времена — например, был месяц с плохими продажами, — какой-то проект, в котором у нас нет стопроцентной уверенности, приходится отставить.

Вам сложно разделять в себе издателя и читателя, или это происходит автоматически? Важно ли вам, чтобы вы сами как читатель были удовлетворены?

Я думаю, это неразделимо в нашем случае. И наверное, в почти любом маленьком издательстве с узнаваемым почерком, своим голосом читательские предпочтения редактора в большой степени определяют портфель. Это не значит, что главред может тащить в типографию вообще всё, что ему мило. Важно соблюдать баланс, искать точки пересечения в своих предпочтениях и запросах… даже не рынка, но сообщества, которое вокруг издательства так или иначе формируется.

А почему у вас так мало представлены отечественные, российские авторы? Скажем, я – молодой автор, у меня есть какая-то история, я вам отправляю рукопись — но я же понимаю, что просто на почту мне никто не ответит.

Российские авторы у нас в портфеле, конечно, есть: например, среди наших бестселлеров — «Петербург. Тихий ход» Маши Ивашкиной и «Патату и Кулури» Шаши Мартыновой. Но вы правы, переводов мы издаем больше. Отчасти это связано с моими интересами, моим образованием, специализацией на европейской литературе. Но отчасти пока нам просто с этим не везет, хотя мы продолжаем искать и пробовать. Мне, как любому редактору, очень хотелось бы открыть новую Оксану Васякину или нового Антона Секисова. Но, как вы сказали, на почту мне пока и впрямь ничего подобного не приходило. И на питчинги, которые устраивают школы литературного мастерства, я тоже иногда хожу: может, это моя карма, но восемь питчей из десяти — это фантастические истории о попаданцах. В нашем портфеле я такие истории не вижу. Были и разные книги, над которыми мы долго работали, но в итоге они по разным причинам не дошли до публикации. В следующем году, впрочем, мы выпустим новую книгу одной уже известной молодой российской писательницы. Может, эта новинка поможет нам прорубить окно в мир современной российской прозы — и будет после этого на нашей улице праздник за праздником.

А как бы вы вообще описали состояние современной российской прозы? Вам не кажется, что чего-то в избытке, а чего-то не хватает?

Мне сложно ответить на этот вопрос. Есть десяток российских авторов, которые лично мне интересны, я за ними слежу. Есть блестящие серии у «НЛО», у Individuum, у shell(f). Мне как читателю точно всего хватает. Что до избытка каких-то тем: есть какие-то общие тенденции мировые — например, сейчас много автофикциональной и документальной прозы, это происходит не только в русскоязычной литературе Лично мне такие истории тоже интересны, поэтому я не жалуюсь.

А как издатель, как читатель — можете сказать, почему вообще появился такой запрос на документальные истории, обращение к себе?

Потому же, почему у нас внезапно отдел краеведения стал одним из самых популярных в магазине;  и покупают ведь не путеводители, а записки очевидцев о каком-то периоде: как жили, скажем, в Петербурге в 1892 году, как был устроен дачный быт в конце XX века и так далее. Видимо, нам хочется проводить параллели между каким-то далеким временем и тем, что происходит сейчас. То же самое с автофикшеном — в чужих переживаниях ищем и узнаем свои. Запрос на личное, на локальные истории — глобальный тренд в самых разных жанрах, не только в художке.

А важно ли вам, чьи истории вы печатаете, — то есть что это был за человек? Или хороший текст важнее биографии автора?

У меня в редакторской практике никогда не было такого, чтобы мне понравилась книга, но потом из-за каких-то подробностей авторской биографии мы решили бы ее в портфель не брать. Иногда яркая авторская биография помогает привлечь внимание издателя к произведениям автора. Так у меня произошло с английской писательницей Кэролайн Блэквуд: я сначала прочитал её биографию, она меня невероятно заинтересовала, а потом я стал читать её книги — и был очень удивлён, что «Участь Мэри-Роуз», «Корриган», «Прабабушка Уэбстер» никогда раньше не издавались на русском. И вот теперь мы исправляем это недоразумение — потому что однажды биографическая справка о Блэквуд попалась мне на глаза.

Вы в одном из интервью говорили, что книги могут спасти от отчаяния. Может ли литература предотвратить какую-нибудь катастрофу?

Конечно, не может.

Почему?

Есть давняя полемика вокруг нобелевской речи Бродского, сказавшего, что человеку, читавшего Диккенса, труднее выстрелить в другого человека. Ну — нет. В книге можно найти утешение, она может — я верю — спасти одного человека, но огромное количество людей — нет: книги и катастрофы существуют в разных плоскостях. И не будем обольщаться, литература в целом востребована довольно узким кругом людей.

И отсюда следующий вопрос: определяет ли человека то, что он читает? И как влияет то, что человек вообще ничего не читает?

Это сложный вопрос. Можно перечитать всего Диккенса и быть ужасным человеком. Можно быть прекрасным человеком и вообще не читать книг.

То есть для вас лично это не становится каким-то фактом, влияющим на отношение к человеку, если он вообще не читает или читает ерунду?

Абсолютно точно нет. Я и сам иногда люблю почитать ерунду — времени, правда, не хватает в последние годы. Очень тянет почитать ромэнтези про вампиров — но не успеваю, к сожалению.