«Мариночка, а где мои носки?»: интервью с независимым театральным режиссёром Вией Гекой

Можете для начала рассказать, как появилось ваше объединение «Не тупи»? 

Это очень смешно. Мы учились на курсе Евгения Александровича Писарева. И есть такая традиция, что каждый курс как-то себя называет. Первый набор назывался как-то по-своему, потом были другие. А мы придумали название «Не тупи». Следующий курс, который сейчас учится, например, называется «Кипиш».

И как-то все наши соцсети тоже стали называться «Не тупи». Такое было внутреннее «хи-хи, ха-ха», и название в итоге осталось. А после выпуска получилось так, что мы разошлись по разным театрам и поняли: чего-то не хватает. Мы скучаем друг по другу. И начали делать какие-то совместные работы.

Первой такой отправной точкой стал фестиваль «Оттепельный сезон» на ВДНХ, который делала прекрасный продюсер Ксюша. Она позвонила мне и спросила:

— Какой у тебя есть материал?

Я ответила:

— «Звёздный билет».

Это любимый роман Дмитрия Петровича Бака, который преподавал у нас русскую литературу. Мы сделали читку. Потом из читки вырос спектакль. Потом спектакль понравился сначала здесь, потом там, потом ещё где-то. И сейчас для независимого театра мы играем его довольно часто и вполне успешно.

Помимо этого, мы делали квартирники, ещё какие-то спектакли. У нас вообще всё происходит по принципу «сабантуй по надобности». Если появляется какая-то возможность, мы сразу хватаемся за неё, собираем своих ребят, что-нибудь делаем и прекрасно проводим время. Не работаем.

То есть это была возможность снова собраться вместе — если не всем курсом, то хотя бы его частью?

Конечно. Дело в том, что однокурсники в театральном — это всё-таки гораздо больше, чем просто однокурсники. Ты знаешь этих людей ещё с тех времён, когда они сидели в каморке, плакали и говорили: «Я бездарное говно, у меня ничего не получается». А потом видел, как они выросли в совершенно потрясающих артистов.

Я режиссёр. И я знаю, что они могут. Я знаю, что они никогда не подведут. У нас у всех есть какая-то общая прививка, общее понимание. Я говорю «а», а мой партнёр уже говорит «б». Такие взаимоотношения могут существовать только внутри одного курса.

Хотя бывают и исключения. Например, у нас есть Герман Космодемьянский — он выпускник Щепкинского училища. Но каким-то совершенно волшебным образом он вписался в нашу компанию. Просто сам по себе потрясающий человек. Он нас понял, мы его поняли. Может быть, потому, что у нас есть свои корпоративные мероприятия. Мы собираемся у Германа дома, едим борщ, пьём водку, что-нибудь придумываем. Как-то так.

А что вообще даёт жизнь внутри такого независимого театрального объединения? Чем она отличается от жизни актёров, которые работают в репертуарных театрах?

Во-первых, это радость. И это всегда огромный риск. Мы же молодой независимый театр. Выпустились в 2025 году. Сегодня как раз ровно год с выпуска. И за этот год мы, правда, сделали много работы.

Девятого июля у нас спектакль на «Винзаводе». После этого вообще плывём на лайнере и играем спектакль уже там — на большом круизном лайнере. Потом квартирник. Потом возвращаемся — нас уже снова где-то ждут. Оно всё работает.

Конечно, были моменты, когда мы играли спектакли бесплатно. Просто бесплатно — и всё. Потому что фишка такого объединения в том, что никто никому ничего не должен. Когда ты состоишь в труппе театра, тебе платят ставку. Ты трудоустроен, у тебя есть обязанности. А у нас всё держится исключительно на человеческих отношениях. На вере друг в друга. На любви, получается.

У вас какая-то горизонтальная система? Или всё-таки есть творческая вертикаль — режиссёр, художественный руководитель? И есть ли административная: продюсер, директор?

Смотрите… У нас есть мама и папа. Я — мама. А мой молодой человек Артём Ляшенко, который одновременно мой однокурсник, — папа. Вот мы мама и папа всей этой нетупишной банды.

В большинстве случаев именно мы ищем какие-то проекты. Хотя вообще этим занимаются все. Каждый старается найти новую площадку, возможность поучаствовать в фестивале или ещё что-то. Просто у нас, наверное, чуть больше развиты организаторские способности. Поэтому мы немного всех подталкиваем. Но роли постоянно меняются.

Например, когда мы просто соскучились друг по другу и хотим встретиться, у нас есть формат «пьяная читка» в баре «Ладья». Инициатором каждый раз становится кто-то другой. Недавно этим занимался Максим Богатырёв. До этого — я.

Поэтому я не могу сказать, что у нас есть какая-то настоящая вертикаль. Может быть, через три-пять лет, если всё будет развиваться такими же темпами, она появится. Пока мы работаем абсолютно бессистемно. Честно. Мы такие художники: «Ой, а давайте вот так». Абсолютный импрессионизм. И это, конечно, минус. Нам очень нужен постоянный продюсер.

Потому что сейчас приходится делать всё самим. Иногда я одновременно режиссёр и продюсер. Начинаешь заниматься продюсированием — проседает режиссура. Уходишь в режиссуру — забываешь какие-то организационные вещи. Поэтому продюсеры нам очень нужны. Правда.

Получается, с экономической точки зрения всё тоже приходится брать на себя? Все занимаются всем?

Да. У нас коммунизм. Вообще община.

Кажется, что сегодня многие независимые театры — понятно, что они очень разные, — как будто не стремятся стать частью большой системы. Даже наоборот, есть какое-то желание держаться подальше от всего большого, тяжёлого, иерархичного.

Несколько лет назад я разговаривал с Борисом Павловичем из Петербурга. У него театр работает с инклюзией, вместе с фондом «Антон тут рядом». И он говорил, что совершенно не чувствует себя «великим режиссёром» большими буквами. Ему интереснее какой-то маленький, спокойный, непафосный театр. А для вас каким должно быть художественное высказывание? Это стремление к чему-то большому или, наоборот, к чему-то камерному?

Я понимаю, что сейчас, работая со своими бывшими однокурсниками, я ещё учусь. «Звёздный билет» родился из желания сделать абсолютно человеческий спектакль. Чтобы были пять-шесть актёров, несколько стульев, клавиши — и всё. При этом «Звёздный билет» — огромный роман. Его можно читать семь часов. А спектакль идёт полтора часа и всё равно рассказывает всю историю.

И люди смеются. Люди плачут. Думают о чём-то вечном. И это меня очень радует. Я считаю, что если есть отклик — значит, получилось. Если зрители дают обратную связь, если мои актёры приходят и говорят: «Это важный для меня спектакль. Я готов играть его даже бесплатно», — значит, всё было не зря.

Хотя, слава богу, сейчас мы уже можем на этом зарабатывать. Мы не бедствуем. Но дальше… Мне кажется, нет желания стать великой. То есть, конечно, это был бы приятный бонус. Но невозможно просто захотеть и стать великим. Нельзя сказать: «Хочу стать великой». Так это не работает.

А вот если много работать, пробовать разное, экспериментировать, не бояться рисковать, тогда, может быть, однажды все эти вертикали, горизонтали, точки координат совпадут и получится что-то действительно большое. Но заранее этого никто не знает.

Я скорее имею в виду масштаб мышления.

Вия: Да. Типа: «Я — Могучий». Нет, такое тоже будет. Вот сейчас, например, если всё получится, будет проект с Театром «Ателье». Это уже большая сцена. И там как раз хочется сделать что-то огромное, эффектное. Несмотря на то что спектакль детский.

Есть, например, прекрасный спектакль «Три поросёнка» на Таганке. Художник Маша Трегубова сделала потрясающую работу. Это масштабно. И меня масштаб не пугает. Скорее завораживает. Мне не страшно. У меня только вопрос: «А как это сделать?» Наоборот, хочется когда-нибудь прийти к таким большим пространствам.

Например, есть «Тон-Центр» — огромное бывшее поворотное депо для поездов. Сейчас это культурный центр с невероятной сценой. Там можно делать очень масштабные спектакли. Что-то почти без слов. Что-то очень художественное. И мне очень хочется когда-нибудь к этому прикоснуться.

Мне вообще кажется, что Евгений Александрович Писарев — режиссёр очень театральной сцены в классическом смысле. Его спектакли, его подход в основном связаны именно со сценой-коробкой. Поэтому мне кажется удивительным, что вы, будучи его ученицей, наоборот, работаете с самыми разными пространствами. Не только с театральной сценой, но и с «Винзаводом», другими площадками. Откуда это появилось?

Может быть, это связано с тем, что совсем недавно я прочитала книгу Марины Абрамович. Я сейчас под очень большим впечатлением. И думаю: а почему вообще не делать спектакли на улице? Или, например, на Красной площади?

Огромный спектакль на всю Красную площадь. Почему нет? Ну, конечно, такого я ещё не сделала. Мне двадцать четыре года. Я только начинаю. Но мне бы очень хотелось. Это же выход за рамки.

Я знаю, что были прекрасные времена, когда перекрывали Тверскую и устраивали огромные театральные шествия. По-моему, это был парад клоунов или что-то подобное. Это было масштабно. Красиво. Легендарно.

Что касается Евгения Александровича, мне кажется, здесь дело не столько в его подходе. Просто у нас сложились такие обстоятельства. Мы работаем с разными пространствами не потому, что однажды решили: «Будем делать только так». Просто сначала именно такие пространства были доступны. В театр нас тогда ещё никто не звал.

Вообще всё началось ещё на четвёртом курсе. Евгений Александрович подошёл ко мне и сказал:

— Слушай, поставь спектакль на курсе. Нам нужен благотворительный спектакль, который можно будет возить по больницам, хосписам, детским домам. Что-то новогоднее. Только ты понимаешь — бюджет минимальный, пространства будут всё время разные.

Я сразу сказала:

— Поняла. Спектакль в рюкзаке.

Он ответил:

— Да. Именно спектакль в рюкзаке.

Так появился наш «Летучий корабль». Он был совершенно очаровательный при всей своей абсолютной простоте. И вообще я понимаю, что все мои спектакли — актёрские. Потому что рядом мои друзья. Мои кореша. Я знаю, что они сделают всё. Потому что они гении. Они фантастически талантливые. И они не боятся.

Но независимый театр всегда ограничен с точки зрения денег, возможностей…

Этого у нас вообще нет. Ну, то есть если сравнивать даже с небольшими государственными театрами… Мы сами по себе. Мы вообще пока никак юридически не оформлены. Если смотреть формально. По сути, мы просто группа людей, которым не всё равно. И которые очень жадны до работы.

Но при этом вы не обременены необходимостью постоянно арендовать помещение или репетиционный зал?

Сейчас будете смеяться. Первые репетиции «Звёздного билета» проходили у меня на кухне. Правда. Потом нам просто очень повезло. Есть Евгений Александрович, который нам действительно много помогает. Были разные проекты, и он говорил:

— Берите филиал. Там на втором этаже есть репетиционный зал. Если нужно — репетируйте.

Какие-то идеи тогда даже пришлось отложить просто потому, что не хватило времени. У нас вообще есть такой дружественный театр. Мы туда приходим на закрытие сезона, смотрим спектакли. И каждый раз получается так, что пока всех переобнимаешь, пока со всеми поговоришь — спектакль уже закончился.

А в чём тогда главное преимущество независимого театра? В чём он свободнее государственного?

Если говорить про наше объединение, у нас же нет настоящей вертикали. Это именно сотворчество. Каждый отвечает за себя. У нас нет гримёров. Нет костюмеров. Нет вот этого:

— Мариночка, а где мои носки?

Каждый отвечает за свой вклад. За то, что он делает. И благодаря этому ты чувствуешь себя не просто исполнителем. Ты чувствуешь себя творцом. Мне кажется, почувствовать себя творцом в независимом театре гораздо проще. Потому что ты вне системы. Потому что нас мало. Потому что мы друзья.

Мы можем вместе работать, а после репетиции пойти куда-нибудь, сидеть, пить, смеяться. Я могу сказать своему однокурснику:

— Да пошёл ты.

И он мне может сказать то же самое. И никто не обидится. И именно в этом рождается энергия. Есть страх, но это хороший страх. Такой, который не парализует, а, наоборот, заставляет что-то делать. Получится — не получится? Репетируем на кухне? Отлично.

А если говорить уже про художественный выбор — темы спектаклей, драматургию, сами тексты. Есть ли такие темы или формы, которые возможны только в независимом театре?

Сейчас, по-моему, всем немного страшно рисковать. Но я не могу сказать, что то, что делаем мы, невозможно показать в репертуарном театре. Мы не делаем ничего такого… Честно говоря, наши главные принципы — это простота, ясность и человечность. Мы не Ян Фабр. Мы делаем спектакли про людей и для людей.

У нас нет каких-то лозунгов, деклараций. Я вообще очень не люблю, когда театр начинает что-то выкрикивать с плакатами.

Да, мы говорим о несправедливости, о пугающих вещах. Но говорим об этом художественным языком — не кричим. Ты просто существуешь в роли, имеешь в виду какие-то вещи — и этого достаточно. Мне кажется, это некрасиво — громко рассказывать зрителю, как всё плохо и как всё несправедливо. В жизни есть разное, и прекрасного в ней, мне кажется, даже больше. Просто мы этог не всегда замечаем.

Есть ещё одна вещь. Это не мы сами придумали — нам об этом постоянно говорят зрители. После спектаклей они подходят или пишут отзывы. Говорят:

— Спасибо вам огромное, после ваших спектаклей хочется жить.

И для меня это, наверное, самое важное. Даже в «Звёздном билете», где трагический финал, он всё равно какой-то светло-трагический. После него всё равно хочется жить. Мне кажется, искусство вообще должно учить любить жизнь. А не просто указывать на проблемы. Оно не должно всё время тыкать человека носом в то, что вокруг плохо.

Тогда более общий вопрос. Если вообще забыть слово «независимый». Каким вам хотелось бы видеть театр?

Есть удивительное качество, которое я очень люблю в спектаклях мастерской Козлова в Петербурге. Я недавно смотрела «Турандот». Его поставила жена Бызгу. И меня поразило вот что: я вижу артистов — им сорок, сорок пять, тридцать пять. Взрослые люди. Но у меня ощущение, будто я смотрю студенческий спектакль. Не потому, что он ученический. А потому, что там есть эта невероятная живая энергия. Наверное, мой самый большой страх — внутренне постареть. Осесть. Перестать пробовать.

Мне хочется, чтобы театр никогда не переставал развиваться. Чтобы он всё время искал, пробовал, оставался лабораторией. Наверное, так.

Есть мечта, чтобы когда-нибудь ваше объединение тоже получило постоянную поддержку? Чтобы появился свой театр, своё пространство?

Конечно. Это очень упростило бы жизнь. Недавно я ставила спектакль «Свидетели» в филиале Театра Пушкина. И после всех самостоятельных проектов пришла туда и подумала:

«Господи, как хорошо. Я просто занимаюсь своим делом».

Видеограф есть. Звуковик есть. Все на своих местах, спасибо всем. А я могу думать только про спектакль. Конечно, этого хочется. Но сейчас есть и другие возможности. Например, появляются застройщики, которые готовы становиться спонсорами культурных проектов. Иногда они могут даже предоставить помещение. Это тоже было бы здорово. Я иногда даже фантазирую: вот будет своё пространство… буду красить стены, что-то переставлять. Конечно, хочется.

Хотя я понимаю, что государственная поддержка — это всегда длинный путь. Много согласований. Поэтому, наверное, если говорить о мечте, то, скорее, это какие-то негосударственные партнёры, которым просто интересен театр. Мне кажется, с ними договориться гораздо проще.

У меня сложилось впечатление, что Москва сейчас вообще довольно много делает для того, чтобы разные театральные проекты могли существовать. Даже если не говорить о государственном статусе, кажется, что здесь появляется всё больше фестивалей, площадок.

Мне кажется, в Москве сейчас это, наоборот, катастрофа. Правда. Потому что у зрителя слишком большой выбор. Есть, например, «Театральный бульвар». И при этом репертуарные театры не могут продать билеты. Театральный сезон ещё не закончился, а зритель думает: «Зачем мне покупать билет?»

Вот представьте обычного человека. Он просто хочет вечером после работы куда-нибудь сходить. Посмотреть спектакль. Получить какое-то удовольствие. Он открывает афишу и видит: «Театральный бульвар». Бесплатно. Ну и зачем ему тогда покупать билет в театр?

Тем более сейчас очень много событий, куда можно попасть бесплатно или по предварительной регистрации. А на регистрации вообще половина людей потом не приходит.

Поэтому организаторы сразу записывают процентов на сорок больше участников, чем есть мест. И в итоге получают нормальную заполняемость. Зритель оказался перекормлен. И чем больше вариантов выбора, тем меньше хочется вообще что-либо выбирать.

Конечно, есть очень много действительно сильных вещей. Но есть и огромное количество спектаклей, которые сделаны просто на скорую руку. Я не говорю, что мы какие-то особенные. Но я понимаю, что у нас есть очень сильная школа. Она просто не позволяет делать хуже определённого уровня. Мы этим привиты.

Даже если у нас нет роскошных декораций, как, например, в «Мастере и Маргарите» в Театре Наций, у нас могут быть просто стулья. Но при этом зритель понимает, что за этим стоит огромная работа. Иногда же я смотрю спектакли и искренне удивляюсь тому, что вижу на сцене.

Да, я тоже заметил, что театров сейчас очень много. И маленьких проектов становится всё больше. Иногда даже возникает вопрос: кто все эти люди, которые находят эти спектакли, покупают билеты, приходят? А когда вы создавали «Не тупи», вы вообще на кого-то ориентировались? Были какие-то независимые театры, которые служили для вас примером?

Нет. Вообще никаких. Всё произошло совершенно стихийно. Правда. У нас не было ни стратегии, ни плана, ни какой-то заранее поставленной цели. До сих пор иногда собираемся и понимаем:

«Так… здесь дырка и здесь дырка. Надо учиться со всем этим работать».

Мы сами только начинаем понимать, как вообще всё это должно существовать. Но при этом мне очень радостно смотреть на коллег. Например, на ребят Рыжакова. У них есть театр-студия «10». Виктор Анатольевич очень много сил в это вложил. У них уже появилось своё пространство. Всё развивается. Я очень за них рада. И мастерская Назарова тоже пошла похожим путём. Недавно увидела, что они открылись уже как театр-мастерская. Это очень здорово.