Ведьмы, инквизиция, неграмотные крестьяне: откуда взялись мифы о Средневековье

Сразу зайдем с козырей: само Средневековье — это почти что миф, искусственная конструкция. А как же крестовые походы, готические соборы, рыцари и прекрасные дамы? Конечно, все они были. Но люди XII века вовсе не считали, что живут между Античностью и каким-то неведомым будущим, о котором мы знаем, а они нет.

Исследователь Арон Гуревич в своей книге «Средневековый мир. Культура безмолвствующего большинства» описывает восприятие времени той эпохи как эсхатологическое: история для людей начиналась с сотворения мира и завершалась Страшным судом. Они знали о существовании Римской империи — особенно там, где сохранялись ее памятники, а юристы и богословы обращались к античным текстам. Но Рим не воспринимался как утраченная цивилизация, к которой нужно вернуться. Он был частью христианской истории, а не противоположностью настоящему.

Только в XIV–XV веках итальянские гуманисты, восхищенные античной культурой, начинают воспринимать столетия после падения Рима как долгий промежуток между двумя великими эпохами. Тогда-то и появляется впервые термин Средневековья. Уже в самом этом названии содержалась оценка — не самостоятельная цивилизация, а переходное время.

С этого момента Европа начинает постепенно его конструировать. В этом смысле Средневековье отличается почти от любой другой исторической эпохи. Мы то и дело заново определяем, что вообще считать Средневековьем. Каждое поколение получает эту эпоху в наследство, немного перестраивает ее под собственные страхи, надежды и политические идеи, а затем передает следующему.

Поэтому история Средневековья — это одновременно история европейского воображения.

Проследить этот процесс можно на примере французского историка Жюля Мишле — одного из самых влиятельных историков XIX века. В ранних томах своей «Истории Франции» он описывает Средневековье во вполне нейтральных тонах — рождение современных ему наций, строительство соборов, возникновение городов и городской культуры.

Но уже в томе «Ренессанс» своей «Истории Франции» Мишле начинает смотреть на Средневековье иначе. Теперь оно все чаще оказывается эпохой, из которой Европу выводят гуманисты, а Возрождение становится историей освобождения человека. А спустя несколько лет Мишле вновь возвращается к Средневековью в книге «Ведьма». Здесь оно неожиданно превращается в мир, где под властью официальной церкви продолжает жить древняя народная культура — мысль для того времени свежая и неожиданная. Так, за несколько десятилетий одна и та же эпоха успевает трижды поменять смысл.

Другой великий медиевист, Йохан Хёйзинга в книге «Осень средневековья» показал,  что Европа того времени была прежде всего миром образов. Политика, религия, повседневность — все превращалось в зрелище. Так, эпоха оказалась просто идеальным материлом для мифотворчества. Она сама оставила после себя необычайно плотный мир символов.

Плоская земля

Один из самых известных мифов о Средневековье — история о плоской Земле. Якобы европейцы были убеждены, что Земля похожа на блин, а Христофор Колумб первым доказал обратное. Историки, однако, уже давно не могут найти свидетельств такого спора — на это указывает американский ученый-религиовед Джеффр Рассел в книге «Изобретая плоскую землю — Колумб и современные историки».

Образованные европейцы прекрасно знали античную космологию, согласно которой Земля имеет форму шара. Именно так ее описывали Аристотель и Птолемей, именно так ее преподавали в университетах.

Современники Колумба спорили не о форме Земли, а о ее размерах. Большинство учёных считало путешествие в Азию невозможным просто потому, что океан слишком велик.

Сам миф появляется значительно позже. В 1828 году Вашингтон Ирвинг публикует романтизированную биографию мореплавателя — «Жизнь и путешествия Христофора Колумба». Именно в ней возникает эффектная сцена противостояния просвещенного мореплавателя и богословов, убежденных в плоской форме Земли. Исторически она почти полностью вымышлена. Литературно — безупречна. Вскоре этот сюжет попадает в популярные книги, школьные учебники и становится частью массовой культуры. Здесь мы снова сталкиваемся не столько с историей Средневековья, сколько с историей европейского воображения.

Война религии и науки

Мы привыкли считать Средневековье эпохой, когда церковь последовательно боролась с научным знанием. Но для профессора Парижского университета XIII века подобная постановка вопроса выглядела бы странно. Богословие, философия, медицина и астрономия были частями единой картины мира. Разум не противопоставлялся вере — он рассматривался как один из способов понять устройство Божьего творения.

В 1874 году американский ученый и историк Джон Уильям Дрейпер публикует книгу «История конфликта между религией и наукой», а спустя несколько лет дипломат и первый президент Корнеллского университета Эндрю Диксон Уайт выпускает двухтомную работу «История войны науки с богословием в христианском мире». Оба автора предложили чрезвычайно простую схему: европейская история — это непрерывная борьба свободной научной мысли с религиозным догматизмом. Книга Дрейпера стала международным бестселлером, а труд Уайта на десятилетия превратился в один из самых цитируемых текстов по истории науки.

В современной историографии эта концепция получила название «тезиса о конфликте» (англ. conflict thesis). Проблема не в том, что конфликтов никогда не существовало. Проблема в том, что вся чрезвычайно сложная история отношений между церковью, университетами и естествознанием сводится к одной-единственной схеме, которая гораздо лучше описывает споры конца XIX века, чем интеллектуальную жизнь Средневековья.

Французский историк Люсьен Февр в книге «Проблема неверия в XVI веке. Религия Рабле» сформулировал  важный принцип исторической науки: не задавать прошлому вопросы, которые в то время еще не существовало.

Исходя из этого принципа, спрашивать, кто победил — наука или религия, применительно к XIII веку примерно так же странно, как спрашивать, были ли средневековые университеты государственными или частными. Чтобы ответить на этот вопрос, сначала пришлось бы объяснить самим средневековым людям, что мы вообще понимаем под современной наукой и современной религией.

Все ходили грязными

Стоит включить любой фильм о Средневековье — и почти наверняка на экране появятся бесконечная грязь, помои, свиньи на улицах и чумазые люди. Вспомните, например, экранизацию «Имени розы» с Шоном Коннери или скетчи комик-группы «Монти Пайтон», где средневековые крестьяне буквально только и делают, что копошатся в грязи.

Между тем городские документы рассказывают более сложную историю. Средневековые власти вовсе не считали грязь нормой. Они постоянно запрещают загрязнять колодцы, выбрасывать мусор на улицы и держать скот там, где он мешает движению. Во многих городах работают общественные бани, а вопросы чистоты регулярно становятся предметом городских постановлений.

В некоторых немецких городах XV века общественных бань было столько, что городские власти боролись не с отсутствием гигиены, а с тем, что бани слишком часто превращались в места развлечений и проституции.

Любопытно, что привычный нам образ окончательно складывается именно тогда, когда Европа переживает санитарную революцию. Канализация, бактериология и новая культура гигиены делают прошлое особенно грязным на фоне настоящего.

Сегодня маятник снова качнулся в другую сторону. Если кино XX века любило грязное Средневековье, то социальные сети XXI века все чаще показывают его как мир натуральных материалов вроде льна и дерева, а еще хлеба на закваске и других полезных вещей. Да, грязь — зато экологически чистая!

Люди едва доживали до 30

Пожалуй, ни один исторический факт не повторяют так часто, как утверждение, что в Средние века люди жили в среднем около тридцати лет.

Кажется очевидным, что если средняя продолжительность жизни составляла тридцать или сорок лет, значит, человек этого возраста уже считался глубоким стариком. Отсюда легко рождается привычный образ эпохи: ранние браки, постоянная близость смерти, поколения, почти не знавшие старости.

Историки и демографы действительно оценивают ожидаемую продолжительность жизни при рождении для многих регионов средневековой Европы примерно в 30–40 лет. Проблема в том, что этот показатель почти ничего не говорит о том, сколько жил взрослый человек.

Главная причина низкого среднего значения — катастрофически высокая детская смертность.

По разным оценкам, до пятилетнего возраста не доживала примерно треть детей, а иногда и больше. Каждая такая ранняя смерть резко снижала средний показатель.

Представим деревню, где из десяти новорожденных четверо умирают в первые годы жизни, а остальные шестеро доживают до шестидесяти. Средняя продолжительность жизни окажется вовсе не шестьдесят лет, хотя никто из взрослых не умирает в тридцать. Именно это и происходило в Средневековье.

Если человек переживал детство, его шансы прожить еще несколько десятилетий были вполне обычными. Источники постоянно упоминают пожилых ремесленников, купцов, аббатов, рыцарей и крестьян. Конечно, до восьмидесяти лет доживали немногие, но шестидесятилетний человек вовсе не был исключением.

Сами средневековые общества прекрасно знали старость как отдельный этап жизни. Достаточно вспомнить многочисленные изображения «возрастов человека», где старик — такая же привычная фигура, как ребенок или взрослый. Если бы большинство людей действительно умирало в тридцать лет, подобная культурная модель едва ли могла бы стать настолько устойчивой.

Ведьм жгли на кострах

Пожалуй, ничто так не ассоциируется со Средневековьем сильнее, чем ведьмы и инквизиторы. Кажется очевидным, что именно Средние века были эпохой великой охоты на ведьм. Историки уже несколько десятилетий повторяют, что это совсем не так.

Самые массовые процессы над ведьмами происходят не в Средневековье, а в XVI–XVII веках — уже после Реформации, в эпоху религиозных войн и становления раннего Нового времени. Именно тогда появляются крупнейшие судебные процессы в Германии, Швейцарии, Франции и Шотландии, именно тогда выходят трактаты о демонологии и складывается представление о ведьме как участнице дьявольского заговора.

В XIX веке французский историк Жюль Мишле публикует книгу «Ведьма», которая полностью меняет культурную биографию этого образа. Его ведьма — уже не пособница дьявола и не преступница. Она становится знахаркой, хранительницей народной памяти, женщиной, сохранившей связь с природой и древним знанием. Мишле сознательно противопоставляет ее официальной церковной культуре и превращает в символ подавленной свободы.

Историки неоднократно указывали, что эта картина столь же условна, как и прежняя демонологическая традиция. Но влияние книги оказалось огромным. Именно отсюда берет начало длинная история современной ведьмы — от символистов и антропологов до современной поп-культуры.

Обе эти ведьмы — и дьявольская преступница, и мудрая целительница — имеют к реальным женщинам XVI–XVII веков довольно сложное отношение. Обе они прежде всего культурные образы.

Именно здесь особенно хорошо работает мысль Жака Ле Гоффа о «черной» и «золотой» легендах. Просветители сделали Средневековье временем суеверий и фанатизма. Мишле и романтики начали создавать противоположную легенду — эпоху народной мудрости, утраченной близости к природе и сопротивления официальной культуре.

Чем больше историки узнают о Средневековье, тем меньше оно напоминает привычный культурный образ. И наоборот — чем сильнее этот образ живет в литературе, кино, играх и социальных сетях, тем меньше он зависит от исторической реальности. Возможно, именно поэтому главный вопрос этой статьи оказался совсем не тем, с которого мы начинали. Не каким было Средневековье. А почему Европа уже шестьсот лет снова и снова его изобретает.

Пожалуй, в этом и заключается главная особенность Средневековья. Оно давно перестало быть только исторической эпохой и превратилось в своеобразное зеркало, в котором каждое новое поколение пытается разглядеть собственные страхи, надежды и представления о самом себе.

Достаточно открыть TikTok или Pinterest и ввести хэштег #medievalcore, чтобы увидеть, как Средневековье рождается заново. Кто-то учится печь хлеб на закваске, кто-то шьет одежду по выкройкам XIV века, кто-то строит печи, занимается кузнечным делом или выращивает старые сорта злаков. Конечно, это тоже не историческое Средневековье. Это XXI век, который придумал себе собственную версию прошлого — «крафтовую», «медленную», «аналоговую».  Через шестьсот лет после Петрарки молодые европейцы изобретает эту эпоху заново.