«На „разделочном“ столе все одинаковы». Военный фельдшер — о вскрытиях, всеобщем равенстве и запахе смерти

Михаил недолго думал над выбором профессии: он решил пойти по стопам родных и стал военным фельдшером. Ему приходилось работать в полевых условиях, принимать решения в экстренных ситуациях, заниматься опознанием тел и вскрытиями. Анне Кучер Михаил рассказал о смерти откровенно и в деталях: о том, что самое трудное в работе с трупами, где они хранятся в морге, чем опасно гниющее тело и как он удостоверился, что все люди — равны.

Всё пошло из семьи: отец был сотрудником уголовного розыска, мать работала медсестрой, крестный — судмедэкспертом. Профессия, можно сказать, сама меня выбрала. Вдобавок ко всему шла война, и я активно принимал в ней участие. Были случаи, когда бойцы погибали по неизвестным причинам без каких-то видимых внешних повреждений, и установить причину смерти можно было только после вскрытия. Это и подтолкнуло меня профессионально заниматься вскрытием людей.

Во время активных боевых действий я как фельдшер своего подразделения часто был в морге на опознании вместе с родителями погибших. Вначале, конечно, было сложно, но к такой работе быстро привыкаешь. Ребята, правда, рассказывали, что некоторым сотрудникам тяжело работать с трупами друзей и родственников.

На опознании страшно было смотреть в глаза родителям погибших бойцов. Я тот самый человек, который должен был оказаться рядом и спасти их сына или же попытаться довести бойца до больницы, но далеко не всегда это удается.

Родители, особенно мамы, не плачут они стонут. Это стон из глубины души.  На опознании они отказываются верить, что их сын погиб. Особенно часто это проявляется в тех случаях, когда боец умер от попадания осколка или пули в голову, в лицо. 

Мамы тогда начинают искать родинки на теле, сравнивать, плакать. Они пытаются увидеть в твоем взгляде хоть долю поддержки в том, что она права и это не ее ребенок лежит сейчас мертвым. Но в твоих глазах она находит только стыд, возможно, даже некоторое безразличие… и немного спокойствия. На его месте мог быть я, но и это не самое страшное. Страшнее то, что на месте его родителей могли быть мои.

В эти минуты ты пропускаешь сотни кадров, сотни воспоминаний через себя, ты чувствуешь стыд и жалость, усталость и безразличие. Ты будто находишься чуть в стороне в этот момент. Но если ты вдруг поймал взгляд мамы, сестры или жены, на тебя могут посыпаться проклятия, бывает, бросаются с кулаками. Тут ты и приходишь в себя.

Тяжелее всего работать с теми, кто несколько суток пролежал летом в запертой квартире. Тело тогда находится в одной из самых грязных своих «стадий». Воздух в таких квартирах ядовитый, в прямом смысле этого слова. Кроме того, такие трупы могут просто взрываться.

Знаю случай, когда санитары поднимали такой труп за руки и ноги, чтобы закинуть на каталку. Так вот, руки оторвались, и труп упал на плитку, брызнув в разные стороны, как маленький прозрачный пакет, наполненный водой. 

И запах… он настолько едкий и тошнотворный, что даже опытные врачи зачастую выходят из помещения.

С такой работой я стал более уверенным, решительным, в чем-то — более аккуратным. Самое страшное — это подхватить гепатит, туберкулёз и т. п. Пришло осознание, что все на самом деле равны.

Наше общество разнообразное: есть бедные и богатые, худые и толстые и т. д. Но на «разделочном» столе все одинаковы, все — «клиенты».

Учитывая то, что холодильники для трупов уже давным-давно не работают, эти самые “клиенты” лежат штабелями на полу и ждут своего часа. Лежат все вместе, богатые рядом с бедными, на одном полу, в одном углу.

Смерть есть смерть, как бы героически ее не изображали в фильмах, рассказах или на картинах. И неважно, погиб ли человек от болезни, наркотиков, пули или еще чего. Она всё равно ужасная, она не может быть красивой, как думают многие люди, планирующие суицид. Их тоже потом находят в собственных испражнениях и даже в сперме. В смерти нет никакой романтики.