Почему радуга не такая, какой кажется: сколько в ней цветов на самом деле

Семь цветов – выдумка Ньютона

Разложив свет призмой, Исаак Ньютон сначала насчитал пять цветов. Оранжевый и индиго он добавил позже – не потому что увидел, а потому что верил в гармонию универсума и поэтому хотел совпадения с семью нотами гаммы. Индиго, кстати, до сих пор мало кто уверенно покажет в спектре: подозреваю, большинство отличает его от синего только благодаря школьной считалке про охотника и фазана.

Дальше интереснее. В английском orange (оранжевый) стал названием цвета лишь в XVI веке, вслед за фруктом (апельсин), который привезли в Европу; до этого ту же область спектра описывали как «жёлто-красную». В Японии зелёный сигнал светофора зовут ao – словом, которое исторически покрывало и синий, и зелёный. В 1970-х власти пошли навстречу глобализации и сделали разрешающий сигнал максимально приближенным к зеленому оттенком синема.

В самом свете границ нет: длина волны меняется плавно, и красный перетекает в оранжевый без шва. Все разделительные линии проводим мы сами. Вопрос только в том, чем именно – глазом, мозгом или словарём.

Уорф против биологии

В 1930-е лингвист Бенджамин Уорф, развивая идеи Эдварда Сепира, предположил: язык не просто подписывает мир, а задаёт способ его членить. Сильную версию гипотезы – «язык определяет мышление» – сегодня почти никто не защищает, а слабую, «язык влияет», проверяют до сих пор. Цвет стал идеальным полигоном: спектр измерим, зрение у людей устроено одинаково, а словари различаются радикально. Если язык меняет восприятие, это должно проявиться именно здесь.

Противоположный лагерь – универсалисты – уверен: цветовые категории растут из физиологии зрения, а языки лишь по-разному подписывают одну и ту же карту.

Синий в конце очереди

В 1969 году Брент Берлин и Пол Кей выпустили книгу «Basic Color Terms». Сравнив 20 языков, они заметили, что базовые цветовые слова появляются в предсказуемом порядке: сначала светлое и тёмное, затем красный, потом зелёный или жёлтый, и только потом синий. Позже проверку расширили до World Color Survey – 110 бесписьменных языков, носители которых называли одни и те же цветные фишки.

Через сорок лет данные World Color Survey перепроверили заново. Делвин Линдси и Анджела Браун рассмотрели не языки целиком, а 2367 отдельных носителей: кто из них какими словами какие цвета называет. Берлина и Кея этот анализ не опроверг, но заметно уточнил. Подтвердилось главное: во всём мире люди собирают свои цветовые системы из одних и тех же деталей, примерно из 11 общих категорий, и складывают из них всего три–шесть типовых схем. Одна и та же схема встречается у народов, которые никогда не контактировали друг с другом. А вот представление о языке как о чём-то монолитном не подтвердилось. Внутри одного языка разные люди часто пользуются разными схемами: например, один ещё зовёт зелёное и синее одним словом, а его сосед уже различает их. Получается, язык не перескакивает со ступеньки на ступеньку целиком, а переходит постепенно, по одному носителю за раз. Очередь, которую описали Берлин и Кей, существует, просто стоят в ней не языки, а люди.

Два слова и общая память

Главным козырем универсалистов долгое время были опыты психолога Элеоноры Рош с дани, земледельцами из горных долин Новой Гвинеи. В языке дани всего два цветовых слова: mili объединяет всё тёмное и холодное, mola – всё светлое и тёплое. Кажется, что с таким словарём цветовую картину мира не построишь.

Рош проверила это простым опытом. Человеку на пять секунд показывали цветную карточку, затем убирали её, а через полминуты выкладывали перед ним таблицу из 160 оттенков и просили найти тот, что он видел. Среди карточек были «фокусные» цвета – самые типичные образцы красного, жёлтого, зелёного, синего, то есть оттенки, которые англичанин назовёт эталоном своего цвета. Были и промежуточные, про которые не скажешь ни «синий», ни «зелёный».

Дани заметно точнее находили фокусные цвета, хотя названий для них не имели. Получалось, что мозг выделяет «правильный красный» и без слова «красный».

Второе исследование, которое Рош выполнила вместе с Дональдом Оливье, пошла дальше. Сорок один американец и сорок дани проходили два задания: сначала называли каждую из набора цветных карточек, потом запоминали их и искали в таблице. Из ответов исследователи построили две «карты близости» цветов. В одной два оттенка считались близкими, если люди часто называли их одним словом, в другой – если люди часто путали их в памяти, принимая один за другой. Карты названий у американцев и дани, конечно, вышли совсем разными: у одних десяток слов, у других два. А вот карты ошибок памяти почти совпали: и те и другие путали одни и те же пары оттенков.

Вывод напрашивался сам собой: слова – это подписи на карте, а сама карта у всех одна, её рисует зрение. На несколько десятилетий этот аргумент стал почти окончательным приговором гипотезе Уорфа.

Ответный удар из джунглей

Приговор пересмотрели в 2000 году. Деби Робертсон с коллегами поехала к беринмо, другому народу Новой Гвинеи, жителям лесных деревень у реки Сепик, и повторила опыты Рош почти один в один. В беринмо пять цветовых слов, так что условия были даже честнее.

Сначала исследователи повторили тот же тест на память и обнаружили в нём ловушку.

Когда человек не помнит, какую карточку ему показали, он не выбирает наугад, а тянется к самому яркому и насыщенному оттенку в таблице. Фокусные цвета как раз самые яркие. Поэтому часть «правильных» ответов на них – не память, а удачная догадка: человек ткнул в самый заметный цвет, и тот оказался нужным.

Робертсон учла это статистически: посмотрела, как часто люди выбирали каждый оттенок, даже когда им показывали совсем другой. После такой поправки преимущество фокусных цветов исчезло. Универсальная память, судя по всему, отчасти объяснялась любовью человека к ярким цветам.

Зато обнаружилось кое-что поинтереснее. Одно слово беринмо, nol, охватывает зелёное, синее и часть фиолетового. Другое, wor, – жёлтое, оранжевое, коричневое и желтоватую зелень. Граница между ними проходит там, где русский или английский видит просто зелёный. И именно на этой границе беринмо лучше различали оттенки и легче запоминали их, а на привычной нам границе между синим и зелёным никакой форы у них не было. У англичан всё было ровно наоборот. Похоже, каждый видит зорче там, где у него в языке проходит черта.

Универсалисты ответили остроумно. Цвета в таких исследованиях раскладывают на таблице: по горизонтали 40 столбцов, в которых оттенок плавно переходит от красного через жёлтый, зелёный и синий обратно к красному, по вертикали – от светлого к тёмному. Пол Кей и Терри Реджир взяли карту беринмо, то есть раскладку, где на этой таблице кончается nol и начинается wor, и стали сдвигать её вбок, как колесо: на два столбца, на четыре, на шесть и дальше. Каждый сдвиг давал вымышленный язык с теми же пятью словами той же формы, только границы между ними пролегали в других местах. Затем все эти версии сравнили со 110 настоящими языками из World Color Survey.

Лучше всего с реальными языками мира совпала несдвинутая, настоящая раскладка беринмо, и чем дальше её отодвигали, тем хуже было совпадение. Вдобавок она оказалась почти двойником систем из Боливии, Эквадора и Гондураса, хотя беринмо с этими народами никогда не встречались.

Кей и Реджир подытожили спор формулой «нет и да». Нет, языки делят спектр не как попало: границы тянутся к одним и тем же местам по всему миру. Да, там, где границы всё же расходятся, расходится и восприятие. Редкий научный спор, в котором обе стороны оказались правы, хотя, подозреваю, ни одна не была этому рада.

Химба: сине-зелёное и мифы о нём

В 2005 году Робертсон, Джулс Дэвидофф и коллеги проверили свои выводы на совсем другом народе и в совсем другом ландшафте. Химба – полукочевые скотоводы с севера Намибии, живут среди пустыни, кустарника и гор. Базовых цветовых слов у них тогда было пять. Serandu покрывало красное, розовое и часть фиолетового, zoozu – чёрное и очень тёмное, vapa – белое и самое светлое. Dumbu обозначало жёлтое и бежевое, а заодно светло-коричневое и желтовато-зелёное (этим же словом, кстати, химба называют белого человека). Burou охватывало почти всю зелень, синеву и часть фиолетового.

Важная граница у химба проходила между dumbu и burou, то есть внутри зелёного: салатовые, желтоватые оттенки уходили в dumbu, а трава потемнее и посочнее — уже в burou. Англичанин видит там один сплошной зелёный. Химба показывали на секунду оттенок, а потом два на выбор: какой был? Если пара лежала по разные стороны границы dumbu/burou, химба ошибались заметно реже. На паре «синий/зелёный» такого преимущества у них не было, у англичан – наоборот.

Из этих опытов выросла популярная легенда. В фильме BBC «Horizon» (2011) показывали круг из зелёных квадратов с одним синим и утверждали, что химба не замечают лишний. Сцена была инсценировкой, а её «результат» придумали авторы фильма. Настоящие эксперименты проводились раньше, на других стимулах, и измеряли точность и скорость ответа, а не то, видит ли человек разницу вообще. Синий химба прекрасно видят – просто долгое время называли его тем же словом, что и траву.

Именно «долгое время»: в 2022 году исследователи вернулись к химба. Теперь 55 человек называли 600 оттенков на экране планшета, и цветов оказалось уже семь. Выделилось отдельное слово для зелёного, grine, и для коричневого, vinde. Больше всего перемен принесло grine: в 2005 году его произнесли двое из 31 опрошенного, в 2022-м – 51 из 55, причём молодые гораздо охотнее старших. Слово грине, созвучное английскому green, пришло не из воздуха: в соседнем языке гереро недавно появилось ngirine, заимствованное у европейцев. Кстати, burou тоже чужое – оно когда-то пришло через тот же гереро из африкаанс, где синий называется blou. За эти годы к химба провели дороги, выросли поездки в города и поток туристов, и вместе с ними чужие слова начали приживаться в их речи. Там, где прежде было одно «сине-зелёное», теперь два цвета, и граница между ними проходит почти там же, где у англичан. Эволюции для этого не понадобилось, хватило пятнадцати лет и асфальта.

Наши синий и голубой

Самый тонкий кейс – наш собственный. Английскому blue в русском соответствуют два самостоятельных слова, и в 2007 году Джонатан Винауэр с соавторами проверили, даёт ли это преимущество. Эксперимент был устроен так. На экране появлялись три синих квадрата: один сверху и два снизу. Один из нижних точно совпадал с верхним по цвету, другой чуть отличался, и нужно было как можно быстрее нажать кнопку, указав, какой из них совпадает. Все квадраты оставались на экране до ответа, так что память в задании не участвовала — только глаз и скорость реакции. Исследователи замеряли время ответа в миллисекундах. Русскоязычные отвечали быстрее, если оттенки лежали по разные стороны границы «синий/голубой»; у англоязычных такого выигрыша не было. Когда участники одновременно проговаривали про себя цифры, преимущество исчезало, а пространственная нагрузка его не трогала. Занят язык – пропадает эффект: значит, слово вмешивается в восприятие прямо в момент решения.

В 2020 году Ясна Мартинович, Галина Парамей и Джозеф Макиннес повторили эксперимент на тех же задачах – и ускорения на границе синего и голубого не нашли. Зато нашли его на границе голубого и зелёного. А сама граница синего и голубого оказалась подвижной: стоит показывать больше светлых оттенков, и она сползает в светлую сторону.

Второй работе хочется верить больше. Её план был заранее зарегистрирован, проб на каждую пару цветов было больше. Главное – авторы нашли слабое место оригинала: синий и голубой различаются прежде всего светлотой, а тёмные оттенки на светлом фоне сравнивать объективно труднее и медленнее. У Винауэра на пару приходилось всего четыре пробы, ответы усредняли, а русскоязычные в целом реагировали медленнее англоязычных. «Эффект границы» мог возникнуть просто из-за того, что тёмные пары внутри категории тормозили медленную группу сильнее.

Хоронит ли это исследование 2007 года? Не полностью. Точной копии не получилось: часть самых светлых стимулов не удалось воспроизвести на откалиброванном мониторе, а условие с проговариванием цифр в 2020-м не повторяли вовсе. Честный вывод скромнее заголовков: «русские синие» устроены менее чётко, чем казалось, а влияние слова на скорость различения если и есть, то хрупкое и зависит от того, по какой оси проходит граница – светлоте или тону.

Так сколько же цветов?

Спектр объективен, его нарезка – нет. Физиология задаёт рельеф: одни участки цветового пространства заметнее, и языки мира раз за разом проводят границы по похожим складкам. Но где именно лягут швы, сколько их будет и как быстро появятся новые, решает культура: заморский фрукт, давший английскому слово orange, соседний язык, из которого химба взяли сначала burou, а потом grine, туристы и дороги, за пятнадцать лет разделившие сине-зелёное на два цвета. Язык не делает нас слепыми к оттенкам – он делает одни различия чуть быстрее, заметнее и удобнее для разговора.

Так сколько же цветов у радуги? Ньютон насчитал семь, потому что так число совпадало с нотами гаммы. Химба пятнадцать лет назад насчитали бы пять, а сегодня – семь. Русский видит два цвета там, где англичанин видит один синий. Спектр при этом всё тот же, меняется только язык, на котором мы на него смотрим.