Венский, складной, электрический: как стулья завоевали мир

В какой-то момент у меня оказалось неприлично много стульев. Не то чтобы я специально их покупал или намеревался собрать коллекцию. Просто однажды стулья стали попадаться буквально повсюду в городе. Стояли невидимые, поодиночке, парами или лежали сваленные целыми грудами — и словно ждали, когда кто-нибудь обратит на них внимание.

Довольно скоро я стал придирчив — подбирал только ценные экземпляры. И всё равно в моей маленькой квартирке теснилась целая толпа чехословацких «Лигн» разных фасонов и даже пара настоящих антиков. Один из них — массивный дубовый красавец в неоготическом стиле, характерном для рубежа XIX-XX веков, — оказался настолько велик для потолков два шестьдесят, что его приходилось держать в коридоре, как какое-нибудь дикое животное.

Не буду утомлять читателя подробностями дальнейшей судьбы моей коллекции и обращусь к моменту, когда я понял, что делать запасы стульев — обычное занятие для человека на протяжении многих веков.

Британский историк Лорна Уэзерилл изучила почти 3 тыс. посмертных описей имущества английских домохозяйств конца XVII — начала XVIII века. В этих документах перечислялось всё, что оставалось после смерти человека: посуда, одежда, инструменты, мебель. Иногда составители описей проявляли удивительную дотошность, фиксируя не только количество стульев, но и материалы, из которых они были сделаны.

Около 1720 года у гончара Сэмюэла Эджа из Бёрслема в Стаффордшире в гостиной стояло 11 стульев. Там же находились стол, шкаф, зеркало и девять картин. Его земляк Ричард Уэджвуд, представитель одного из влиятельных семейств города, располагал 13 стульями в одной гостиной и ещё семью — четырьмя точёными и тремя столярной работы — в холле. А у священнослужителя Ричарда Харрисона из Личфилда, умершего в 1676 году, имелась целая коллекция.

В гостиной стояли 12 стульев, обитых кожей, два стула без описания и «особое кресло». В холле — ещё два «кожаных» стула. В столовой на втором этаже — 12 стульев с турецкой вышивкой. И всё это лишь часть обстановки его 15-комнатного дома.

Встречались и более скромные примеры. У одного английского фермера в 1676-1677 годах было всего три стула и шесть табуретов. А в описи другого домохозяйства, составленной в 1742-м, значатся сразу две дюжины стульев: 12 с сиденьями из осоки в холле и 12 с плетёными сиденьями в гостиной.

Разумеется, состоятельный англичанин мог позволить себе больше мебели, чем бедный крестьянин. Но интересно другое: в описях снова и снова встречаются числа, близкие к дюжине. Десять, 11, 12, 13 стульев. Похоже, это удобный размер мебельного гарнитура. Возможно даже, количество стульев отражает некую социальную вместимость дома — число людей, которых его хозяин рассчитывает когда-нибудь собрать под одной крышей.

В конце концов, человек, для которого предназначено место, вовсе не обязательно должен находиться где-то в доме. Стулья могут ждать гостей месяцы и даже годы. Если так, то их количество говорит не столько о богатстве его владельца, сколько о его социальной жизни. Например, после смерти Людовика XIV в Версале насчитали 1325 предметов мебели для сидения — главным образом табуретов. Вот у кого было поистине много друзей и знакомых. А также тех, кто мечтал ими стать.

Французскому двору даже пришлось выработать сложную иерархию сидений. Сам король восседал в кресле с подлокотниками (fauteuil). Стулья со спинками (chaises) предназначались для некоторых членов королевской семьи и особо высокопоставленных персон. Герцогини, обладавшие соответствующей привилегией, могли сидеть на табуретах (tabourets) в присутствии королевы. Другим придворным в зависимости от их ранга и обстоятельств могли полагаться складные сиденья (pliants). Большинству же оставалось стоять.

Право сидеть было настолько важной привилегией, что становилось предметом придворных интриг и споров. Герцог Сен-Симон вспоминал, как Людовик XIV лично предложил его жене сесть на табурет во время королевского ужина. Она продолжала стоять, и монарху пришлось повторить приглашение. Только после этого герцогиня заняла своё место.

Место босса

Очевидно, ничего исключительно французского в этой традиции не было. На другом конце света японский император занимал особый церемониальный трон — такамикура, установленный на возвышении под богато украшенным балдахином. У ацтеков одним из символов власти правителя служила циновка, на которой он сидел.

У народа ашанти, создавшего на территории современной Ганы могущественное государство, табуреты считались вместилищами душ их владельцев. После смерти правителя его табурет могли почернить особым составом и сохранить как священную реликвию. Согласно местному преданию, примерно в конце XVII века с небес спустился Золотой табурет. Он заключал в себе душу всего народа ашанти — живых, умерших и ещё не родившихся — и стал главной святыней государства, символом королевской власти. Сидеть на нём запрещалось даже королю. В 1900 году британский губернатор Фредерик Ходжсон потребовал предоставить ему Золотой табурет, что стало одним из поводов для восстания ашанти.

Впрочем, все эти истории говорят скорее о значении места, которое занимает человек, чем о необходимости самого стула. Ведь сидеть можно и без него. Человек прекрасно умеет сидеть на корточках, на коленях, со скрещёнными ногами или на пятках. Для этого ему не требуется никакой специальной мебели. Более того, привычная европейцу поза на стуле далеко не всем кажется естественной.

Даже цивилизации, прекрасно знакомые со стульями, вовсе не обязательно считали их самым подходящим способом расположиться за столом. Например, древние греки умели делать изящные стулья с изогнутыми ножками и спинками — клисмосы, очертания которых спустя тысячелетия будут воспроизводить европейские мебельщики. Но для одного из важнейших общественных занятий, симпосия, они предпочитали совершенно другую мебель.

Участники симпосия — мужского застолья с вином, беседами, музыкой и развлечениями — возлежали на специальных ложах, опираясь на локоть. Ложа расставляли вдоль стен, а перед ними помещали небольшие столики с едой и напитками. Причём возможность возлежать вместе с остальными была не просто вопросом удобства, но и частью социального ритуала.

Попробуйте представить официальный банкет, на котором министры, дипломаты и прочие почётные гости лежат вдоль стен, опираясь на локти. Выглядит нелепо. Хотя, если подумать, что в этом такого?

Древним грекам, вероятно, не менее странной показалась бы наша привычка проводить время на вечеринке, сидя на стульях. Возможно, такое застолье они сочли бы унылым.

В Китае высокие сиденья постепенно распространялись в течение I тысячелетия нашей эры, а в соседней Японии, несмотря на многовековое китайское влияние, традиция сидения на полу сохранилась до наших дней. Похоже, единственного естественного или объективно лучшего способа сидеть просто не существует. Тем удивительнее, насколько прочно стул вошёл в нашу жизнь.

Посмотрим, например, на современные средства передвижения. Автомобиль, автобус, поезд, самолёт — в сущности, всё это стулья, к которым приделали колёса, двигатели и прочие необходимые приспособления. Конечно, такое описание сильно упрощает устройство транспорта, но попробуйте мысленно изобрести автомобиль в цивилизации, где принято сидеть на татами. Как бы он выглядел? И как нажимать на педаль газа, сидя в позе лотоса?

Конечно, там бы придумали совершенно другую систему управления. Но именно в этом и заключается особенность стула: однажды став привычным, он начал определять устройство множества других вещей — от высоты письменного стола до конструкции автомобиля и организации рабочего пространства.

Получается, что стул не просто приспособился к человеку. В некотором смысле он приспособил человека к себе — почти как кот или собака. Но как ему это удалось? Похоже, дело здесь вовсе не в удобстве. По крайней мере, не в нашем.

Каждому по стулу

В 1859 году немецкий мебельщик Михаэль Тонет представил стул, которому предстояло стать одним из самых массовых предметов мебели в истории. Его модель №14, известная сегодня как венский стул, состояла всего из шести деревянных деталей, соединённых винтами и гайками. Изогнутые спинки и ножки изготавливали из древесины бука, размягчённой паром.

Конструкция была не только изящной, но и чрезвычайно практичной. Теперь стулья можно было перевозить в разобранном виде: в ящик объёмом около кубического метра помещались детали для 36 стульев. Их собирали уже на месте. К началу XX века счёт произведённых экземпляров шёл на десятки миллионов.

Венский стул можно было встретить в кафе, ресторанах, гостиницах и частных домах. Он был достаточно дешёвым для массового производства и достаточно красивым, чтобы не выглядеть дешёвым. Конечно, стандартизированная мебель существовала и раньше, но промышленная революция позволила производить её в объёмах, которые прежде трудно было представить.

Стульев становилось всё больше, а вместе с ними множились и способы их использования. Оказалось, например, что стул годится не только для отдыха, застолья или демонстрации общественного положения — на нём можно заставить человека сидеть и делать что-нибудь полезное. Особенно хорошо это поняли в школе.

Французский философ Мишель Фуко в книге «Надзирать и наказывать» описывал, как современные дисциплинарные институты — школы, казармы, больницы, фабрики — организуют человеческие тела в пространстве. Каждому отводится определённое место, каждому предписываются определённые действия. Власть осуществляется не только через приказы и наказания, но и через устройство помещений, расписания и повседневные процедуры.

Возьмём, например, школьный класс: стул и парта определяют положение ученика относительно учителя, соседей и доски. Стройные ряды парт позволили преподавателю контролировать учеников, а учеников принуждали смотреть в сторону доски и учителя.

Похожие изменения в XIX веке происходили и на производстве. В 1825 году французский инженер Жерар-Жозеф Кристиан описывал идеальную машину, в которой двигаться должны только непосредственно работающие части. Позднее немецкий теоретик Франц Рёло утверждал, что хорошо сконструированная машина допускает лишь предсказуемые и управляемые движения.

В конце XIX — начале XX века подобные представления начали применять и к организации человеческого труда. Американский инженер Фредерик Тейлор предложил систему научного управления производством, основанную на измерении и рационализации рабочих операций.

Стул здесь оказывался весьма полезным приспособлением. Он позволил зафиксировать положение тела относительно рабочего стола, инструментов и окружающих предметов. Человек больше не должен был каждый раз самостоятельно решать, где и как расположиться. За него это уже решил тот, кто спроектировал рабочее место.

Ещё более наглядный пример можно найти в Германии конца 1920-х годов. Как показывает историк техники Дженнифер Александер, инженеры и специалисты по организации труда разрабатывали специальные сиденья, призванные сделать работу человека максимально эффективной. Одним из таких приспособлений стал рабочий стул Elmo, конструкция которого должна была обеспечивать необходимую поддержку тела и одновременно позволять выполнять рабочие операции с минимальными лишними движениями.

Здесь можно вспомнить книгу «Анти-Эдип» французских философов Жиля Делёза и Феликса Гваттари, где они предложили рассматривать самые разные явления как своеобразные машины — соединения разнородных элементов, действующих совместно. В этом смысле сидящий сотрудник уже не совсем отдельное человеческое тело. Это тело, соединённое со стулом. Стул поддерживает одни движения и ограничивает другие, задаёт определённое положение рук, ног и позвоночника. Добавим стол, клавиатуру и компьютер — и получим ещё более сложную машину.

Предельным воплощением способности стула подчинять человеческое тело стал электрический стул, впервые использованный для казни в США в 1890 году.

Заместитель человека

Почему именно стул оказался настолько универсальным предметом? Возможно, дело как раз в том, что, в отличие от большинства других предметов мебели, стул не предназначен для какого-то определённого занятия.

Кровать нужна прежде всего для сна, шкаф — для хранения вещей, обеденный стол — для еды. Разумеется, у каждого из этих предметов могут быть и другие применения. Но попробуйте представить, что кого-нибудь наградили правом лежать на кровати в присутствии короля. Или что школьников заставляют часами лежать на кроватях, чтобы приучить к дисциплине. Или что в гостиной держат 12 кроватей на случай прихода гостей. Со стулом всё это совершенно естественно.

На нём можно работать, отдыхать, обедать, разговаривать, учиться, управлять государством. Стул определяет положение человеческого тела, но почти ничего не говорит о том, чем именно это тело должно заниматься. Возможно, поэтому он так легко становится заместителем человека.

В отличие от стола или шкафа, стул эргономичен. Его сиденье, спинка и подлокотники предполагают определённую позу. Даже когда стул пуст, мы без труда представляем человека, который мог бы его занять. Но кто этот человек? Король, школьник, чиновник, гость? Сам по себе стул не даёт ответа. Его значение определяется обстоятельствами.

Американский философ Артур Данто в эссе The Seat of the Soul (англ. «сиденье для души») рассуждает об удивительной способности стула принимать самые разные значения. Среди прочего он обращается к двум картинам, написанным Винсентом Ван Гогом в 1888 году. На одной художник изобразил собственный простой деревянный стул с плетёным сиденьем, на другой — более изысканное кресло своего друга Поля Гогена.

Оба стула пусты. И всё же Данто предлагает рассматривать эти картины как своеобразные портреты их владельцев. В отсутствие людей мебель продолжает рассказывать об их характерах, общественном положении и представлениях о себе.

Представьте комнату, в которой стулья расставлены рядами перед кафедрой. Едва войдя, вы уже понимаете, куда нужно сесть и на кого смотреть. Теперь переставим стулья по кругу — и характер предполагаемого общения изменится. Расположим их вокруг длинного стола — получится ещё одна ситуация. Так, стулья с ходу предлагают участникам определённые роли, заранее организовывают пространство — можно даже сказать, предшествуют людям и первыми разыгрывают ситуацию. Трудно найти более совершенное воплощение этой идеи, чем пластиковый Monobloc.

Этот стул изготавливают целиком из пластмассы, обычно методом литья под давлением. У него нет отдельных ножек, спинки или креплений — всё это части единой конструкции. Он лёгкий, дешёвый, устойчивый к влаге, а главное — его можно ставить в штабеля.

Белые, зелёные, красные пластиковые стулья встречаются практически повсюду: в летних кафе, на балконах, в садах, на свадьбах и похоронах. Они не требуют специального интерьера и не связаны с определённым социальным положением.

И здесь мы заканчиваем наблюдением американского историка техники Эдварда Теннера, который обратил внимание на пластиковые стулья, стоявшие на балконах домов в Нью-Джерси. Он замечал их из окна поезда. Стулья были, а вот людей, сидящих на них, он почти никогда не видел. Возможно, они появятся завтра, рассуждал Теннер. Возможно, через год. А возможно, и никогда. Но стулья каждый раз были там — как будто ждали кого-то.