«Пока пророки молчат»: отрывок из книги писателя Дениса Лукьянова

— И куда мы едем? На этот раз, — Герман решает пристегнуться. Ремень защелкивается не с первого раза, вредничает. Старость не любит подстраховку.

— Туда же, куда и всегда, Пинки! — Брамбеус сильнее вдавливает педаль. Желудок подскакивает до самых легких. Ремень отстегивается сам собой с озорным щелчком. — Туда, не знаем куда, конечно же. За тем, не знаю чем.

— Ничему вас жизнь не… — Герман резко тянет ремень на себя, снова застегивает.

— Вы по морю соскучились, только честно? — перебивает Брамбеус, не поворачивая головы. Смотрит на дорогу.

Соль, водоросли, свежесть — морем тянет уже издалека, забытые запахи кружат голову, хотя, казалось, они еще в пустыне, только- только виднеется на горизонте Порт-Судан и огромное разлившееся Красное море, отчего-то напоминающее Герману воды Александрийской гавани: таинственной, самолюбивой, опутанной заклинаниями, тешащей уставших путников; отчего ты разгневала богов, Александрия, отчего они не пощадили твои храмы и библиотеки? Порт- Судан, стоит им въехать, — сплошь шум и гам, бьющая ключом жизнь. Быстрее ли она возрождается близ воды? Чем объяснить такое рвение, бесконечное мельтешение: с настырными гудками по улицам, мимо бежевых, отделанных мелкой плиткой арочных сводов, оставшихся от иного века, носятся серо-желтые моторикши, пустые или забитые до отвала — один резкий поворот, и люди, кажется, вывалятся; мимо тысячи и одной лавочки с контрастными зелеными козырьками неспешно шагают ослики, запряженные в повозки с мешками, около неисчисляемых синих бочек стоят на привязи верблюды; с видом деловых бизнесменов проходят, окрикивая друг друга, местные — кто в белых одеяниях до пола, кто в простеньких футболках и черных брюках.

Припарковавшись, отбившись от десятка предложений взять гида или купить то, купить это, Герман и Брамбеус пробираются через рынок, где шум становится невыносимым, бурление человеческих голосов — неразличимым: прилавки ломятся от фруктов, орехов и овощей, от сладостей, от одежды, от всего на свете, как на сказочном базаре, только нет ни волшебных шелков, ни позолоченных ламп, ни чудотворных фиников — только мешки, недорогие тенты, все те же синие бочки и груженые телеги.

Они идут к воде. Чем ближе, тем больше Герман замечает иной жизни: вот густо зеленеют пальмы и акации около спуска к лазурным волнам, за ними — высокие угловатые здания, бледно- бежевые, ни капли не загоревшие на солнце; у воды, по периметру песчаного берега, — красно- синие лодки: одни гружены товаром, в других спят, прикрыв лицо, местные, а лодочники с крепкими голыми торсами жмут друг другу руки или стоят, уткнувшись взглядом куда-то вдаль. Морем пахнет нестерпимо; но назойливо преследует стойкий запах бензина моторикш, рыночных пряностей, подгнивших фруктов, немытой шерсти бродячих собак и брошенных ослов — пахнет настоящей, многогранной, продолжающейся жизнью.

Герман так поражен этим открытием — думал, огромный труп истерзанного государства мертв с головы до пят, — что даже не возмущается, когда Брамбеус просит его подождать у воды и никуда не уходить. Герман сидит и смотрит на каменный маяк Санганеб, памятник британской славы, произрастающей из отмели: может, вокруг него, как вокруг иных маяков мира, тоже летучими мышами кружатся легенды?

— Что, засмотрелись? — Брамбеус, как всегда, появляется из ниоткуда. — Вот и я бы сидел и глядел, пока на горизонте не показался бы какой призрачный фрегат!

— Вам и в такое доводилось вляпаться? — Герман задирает голову, чтобы посмотреть на его реакцию. — Или придумываете на ходу?

— Я бы сказал и не в такое, Герман, — он хлопает его по плечу. — Пойдемте-пойдемте, мы же не в отпуске.

Герман нехотя встает и следует за Брамбеусом. Они выбираются на улочки поменьше и потише, заходят под зеленой козырек невзрачной лавки — стекла заляпанные, вывесок нет. Брамбеус шепчет: «Только я первый. Не спрашивайте». Герман кивает, пускает его вперед, заходит следом и не успевает удивиться — его трясет; что-то не так, неправильно, в ушах звенит, как после падения, но он не падал, стоит на земле, и все вокруг сперва какое-то нечеткое, будто подводит зрение, только постепенно формы вещей становятся самим вещами. Герман с Брамбеусом — в богато украшенной, совсем неподходящей Судану лавке, кажется, древностей: полочки заставлены шкатулками, позолоченными лампами, фигурками животных и людей, подковами, чьими-то рогами, винтажными лампами, пузырьками парфюма и чем-то еще, и чем-то еще, и чем-то еще, устанешь разглядывать, от разнообразия рябит в глазах. Под ногами — роскошный восточный ковер с замысловатыми узорами, шевелящимися в свете масляных ламп, рядом — столик с фарфоровой сахарницей и большой диван павлиньей окраски.

Брамбеус тут же плюхается на него, закидывает ногу на ногу. Устраивается как дома.

Оставляет Германа смотреть на хозяина, стоящего за прилавком и молча наблюдающего за, очевидно, незваными гостями. Возраст хозяина не определить: один глаз замотан бинтом, руки до запястий — тоже; стоит в бархатном фиолетово- золотом халате, визирь или звездочет, сошедший с гравюры. Молчит и ухмыляется. Ловит взгляд Германа, поднимает руки, крутит в непривычном — каком-то обманчивом, то чересчур ярком, то чересчур бледном, — свете старинных масляных ламп.

— Чтобы проклятия к рукам не липли, — голос сухой, шелестящий древними рукописями.

— О величайший археолог и величайший вор! — Брамбеус хлопает по коленям, вскакивает с дивана, подходит к прилавку, опирается о него локтями. — Давно не виделись!

— Ай-ай-ай, я величайший из деловых людей! — он цокает, предостерегающе шевелит указательным пальцем. — А ты все так же заходишь без предупреждения, сейчас будешь просить вещи, которые задаром я тебе дать не могу…

— Захожу, как все твои чудом набредшие на лавку покупатели, — пожимает плечами Брамбеус. — Чем я хуже?

— Тем, что ты невыносим, — он вздыхает.

— Делаю тебе прибыль!

— Когда такое было! — небрежный взмах рукой. — Одни убытки!

Герман откашливается. Оба они на него даже не оборачиваются.

— Может, посвятите меня в происходящее?

— Нет! — почти синхронно отвечают они.

— Что, — подхватывает хозяин лавки, отряхивая руки, — нашел себе оруженосца?

— Я не… — пытается протестовать Герман, но его будто не замечают.

— Кстати, отличная идея! Ну, Рафам, ты, как всегда. — Брамбеус наконец поворачивается к Герману, складывает ладони рупором, подносит к губам и кричит, будто Герман стоит не в двух шагах от него, а на другой стороне улицы: — Санчо, милый, в следующий раз нагрузись всеми моими волшебными вещичками! Ой, точно же! Они же кончились! Слышишь, Санчо? Кон-чи-лись!

Пока Брамбеус потешается, Рафам выходит, садится, раскидывает руки в стороны, кладет на спинку дивана.

— Ладно, — Брамбеус ударяет костяшками пальцев по прилавку. — Мы в твою волшебную лавку по делу.

— Да когда ты приходишь не по делу, — вздыхает Рафам. — Ну?

— Стоп, стоп, стоп, — протестует Герман. — Волшебную лавку?

— Герман, вас такие вещи до сих пор удивляют? Серьезно? — Брамбеус недовольно рычит. Пробегает взглядом по полкам, что-то выискивая. — Ну есть вот такая волшебная лавка этого очаровательного вора, то есть, простите, делового человека, ну можно вой ти в нее из разных городов, просто она всегда за разными дверьми, и купить тут всякого… отчего проклятия к рукам липнут. Или престанут липнуть. О таком знаете сколько книжек написано?

— Да, быстро ты износишь своего оруженосца, — теперь потешается Рафам. Смех у него странный: сухой, пустынный. — Ну так и что тебе надо, Брамбеус? И чем заплатишь? Кроме бесконечной благодарности. Она мои карманы не тяжелит. И душу не греет. Ты сам заявил, что ее у меня нет.

— Будто был не прав!

— Не пугай своего оруженосца, — Рафам зевает. — К делу, к делу!

— Ты знаешь, что мне надо. Одно колечко, в этих пустынях весьма полезное. Будто не прочитал по мне? Пропил все волшебные способности дрянным коньяком генриховской выдержки?

— При встрече ты называл его восхитительным. Как быстро порой меняются вкусы!

— Они быстро меняются, когда спаиваешь и разводишь на деньги. Из-за тебя я согласился ехать в долбаную Ирландию! — Брамбеус облокачивается о прилавок. Смотрит на Рафама. — Но ты просил к делу. Цену ты уж сам назови. Как всегда?

— Платят тут, как я понимаю, — догадывается Герман. Сколько же между этими двумя успело произойти? — не деньгами.

— Принимаю только проклятое испанское золото, из него выплавляются отличные амулеты, — усмехается Рафам, потирая руки. — Но вы правы. Смышленый! Может, из вас и правда неплохой оруженосец выйдет. Я назову тебе плату, Брамбеус. — После недолгой паузы он тычет забинтованным пальцем в Германа. И замолкает.

— Ага, — нервный смешок. Герман включается в их словесную игру. — То есть теперь я принцесса на выданье? Ягненок на алтарь? Я не знаю, червяк на рыбу покрупнее? Мне долго еще аналогии придумывать?

Брамбеус молчит. Не улыбается. Смотрит сурово. Столь же сухо и сурово — Герману не по себе — спрашивает:

— Объясни.

— Верь или не верь, но у меня это твое колечко украли, — Рафам разводит руками. — Вот так! И на старуху бывает! Воспользовались тем, что я отвлекся. Один мелкий сорванец стащил, пока я показывал старику… Будь они неладны! Я люблю красть — но не люблю, когда крадут у меня. Так ведь говорят деловые люди? — Рафам выгибает спину. Позвонки хрустят как двери гробниц. — К тому же им твое колечко нужно явно не для благотворительности, — он тянется к сахарнице. Берет кубик двумя пальцами, кидает в рот, грызет — Герману на миг кажется, будто зубов у него вообще нет, там, во рту, холодная вселенская бездна. Какое обманчивое освещение! — Вот пусть твой оруженосец найдет его. И тогда оно ваше. Задаром.

— Ты так расщедрился! — Брамбеус закатывает глаза. — В чем подвох?

— Ай-ай-ай, да больно надо подвохов с тобой, ты же меня изведешь! — Рафам встает, возвращается за прилавок. — Просто я очень зол. Люблю обманывать — но не люблю, когда обманывают меня. Так ведь деловые люди тоже говорят? Ну так что?

— Понятно, все на мне, — Герман опережает Брамбеуса. Пусть лучше молчит, а то отпустит очередную шутку не к месту. — Хоть подсказку дайте. Ну как там в сказках положено.

— А какие сказки? Какие подсказки? — Рафам достает листы пожелтевшей бумаги, чернильницу, перо. Записывает что-то и продолжает, будто дело не стоит выеденного яйца. — Ищите мальчишку со стариком. И джиннов, конечно. Не ошибетесь. С этим колечком — только джиннов и искать. А мы будем ждать вас здесь. Да, Брамбеус, чертяка ты, свалившийся на мою голову?

Герман вопросительно глядит на Брамбеуса. Он только присвистывает, как бы говоря: «А что поделать?» — и тут же принимается перебирать безделушки на полках.

— Ладно, — завершает разговор Герман. Убирает руки в карманы. — Хорошо. Просто замечательно. Вы только со своей лавкой не исчезайте — а то я вас тоже изведу. Вечными стенаниями как минимум. И с этим своим коньяком не переборщите. Потому что его, — Герман тычет в сторону Брамбеуса, — я до машины не дотащу. И пьяным за руль не усажу.

Рафам улыбается. Кажется, ему понравилось.